Всего за 179 руб. Купить полную версию
За Мрачным домом поднималась багровая луна. Звенели комары, и квакали лягушки.
Трава была влажная от росы. Роса даже капала тихонько с листьев березы. Было прохладно и очень хорошо.
Мама, притулившись к папиному плечу, сказала мечтательно:
– Хочется, чтобы такой вечер никогда не кончался.
Алешка, притулившись к маминому боку, сказал ворчливо:
– И всю ночь не спать, да? До завтрашнего вечера?
– Ты совершенно неромантичный человек, - обиделась мама. - Ты лишен полета фантазии.
Как все-таки родители, даже самые хорошие, ошибаются порой в своих детях. У Алешки насчет фантазии как раз все в порядке. Даже, я бы сказал, большой перебор.
– Я тоже лишен фантазии, - зевнул папа. - Особенно, когда комары кусаются. - И звонко шлепнул себя по щеке.
– Завтра за водой надо сходить, - романтично помечтала мама. - И баллоны для плитки поменять.
– У меня завтра выходной, - стал отнекиваться папа, - мне отдохнуть нужно. А у детей каникулы. Им все равно делать нечего.
И тут ночную тишину разорвал дикий звериный вой. Я даже отскочил от Алешки, потому что в первый момент мне показалось, что это он взвыл от такой несправедливости.
А вой поднялся до невыносимой ноты и резко оборвался. Где-то возле Мрачного дома.
– Ого! - сказала мама. - Дичаем. - Она, видимо, тоже решила, что завыли мы с Алешкой. Или папа.
– Это не мы, - сказал папа. - Мы так не умеем. Это собака Баскервилей. Ну-ка, Алексей, принеси бинокль.
– Лучше ружье, - сказала мама и еще теснее прижалась к папе.
Мы тоже удивились - какой толк от бинокля в ночной темноте?
Но, оказывается, бинокль был непростой. У него было устройство для «ночного подглядывания», как сказал Алешка.
– Ночного видения, - поправил папа, повернул бинокль в сторону Мрачного дома и долго его рассматривал.
А мы долго переглядывались. Потому что сразу сообразили, какие получили преимущества для наблюдения. И когда забрались на свой чердак, постарались тут же их использовать. Но толку вышло очень мало - Мрачный дом затаился. Ничего не видно интересного ни внутри, ни снаружи. Только на соседнем участке мы разглядели хитреца Петюню, который под покровом ночи забрался туда за чужой клубникой.
– А кто у них воет, как ты думаешь? - спросил Алешка, когда мы убрали бинокль в футляр и забрались в постели. - Может, правда, какая-нибудь дикая собака в подвале?
– А чего ей там делать? - спросил я.
– Охранять.
– Если бы она там была, мы бы ее давно уже увидели, гулять-то ей надо.
– А кто ж воет? - опять мы вернулись к тому же вопросу.
– Крокодил, - послышался снизу недовольный папин голос.
– Два крокодила, - сонно добавила мама. - Дима и Алеша.
Так ничего и не придумав, мы уснули, а проснувшись, начали думать с того же места.
– А давай, - предложил Алешка, - притворимся, что нам перед ним стыдно. Приедет этот Грибков, а мы придем к нему извиняться за то, что участкового на него натравили, а сами что-нибудь выведаем.
Я согласился - в этом был резон.
И вот в ожидании Грибкова мы весь день вертелись вокруг Мрачного дома. И даже днем он производил плохое впечатление - ни дать ни взять развалины старого замка, в которых воют хромые привидения.
После обеда мы осмелели настолько, что перелезли через забор и подкрались к подвальному окну. Оно было без стекла, но завешено изнутри чем-то плотным, вроде одеяла. И за этим одеялом что-то слышалось. Какое-то бормотание, какая-то тревожная музыка, и вдруг детский испуганный голос звонко завизжал по-английски. Моих знаний вполне хватило, чтобы понять его:
– Папа, папа, там какие-то монстры играют в футбол дедушкиной головой!
На что папа мрачно ответил:
– Так ему и надо. Он был при жизни порядочным скрягой.
Лешка дернул меня за рукав, взволнованно требуя перевода.
– Не слабо, - выдохнул он, когда я передал ему смысл английского разговора.