Вечером Мама-Маша и тётя Груша сидели на крыльце. Мы с Витей читали на террасе книгу. Вдруг тётя Груша всхлипнула.
— Грушенька, милая, ну зачем же! — воскликнула Мама-Маша и обняла её за плечи.
— Знаю, — басом перебила её тётя Груша. — Знаю, что дура старая… Люди услышат — смеяться будут: Аграфена, мол, из ума выжила, ревёт — Фома потерялся.
Витя закрыл книгу, посмотрел на меня, и мы оба стали слушать дальше.
— Плохо одинокому человеку, Машенька… А к старости — ещё того хуже. Летом — ладно. Много хлопот: сад, огород, корова. Дачники приезжают, люди мне все попадаются хорошие. А настанет осень, зима — не знаешь, куда себя девать. В гости пойдёшь — так опять же домой воротишься. А дома пусто. Ходики тикают. Дрова в печке стреляют. Мыши скребутся. Муха, если какая выживет, возле лампы крутится — вот и вся моя компания.
— А родные? — спросила Мама-Маша.
— Далеко живут, — ответила тётя Груша. — Один только раз приезжала сестра с внуками… Месяц жили у меня, а уехали — так ещё хуже мне стало, места себе найти не могла… В ту пору как раз он у меня и появился…
— Кто появился?
Под тётей Грушей заскрипело крыльцо, она вздохнула.
— Фома… Шла я домой, уже смеркалось. Гляжу: возле калитки что-то ворочается. Присела — вижу: котёнок, слепой ещё. Хвостишко тонкий, лапы не держат, трясётся. Мордой тычется… Подкинули, значит. А я сначала и не обрадовалась — мал больно. Но всё-таки взяла, Сердце не позволило бросить… Ну и выходила помаленьку… Хороший кот вырос. Повадки у него свои были, иной раз и насмешит. Мух не терпел. И так уж их ловить изловчился, беда! Подстережёт, подскочит и лапой её рр-раз к стеклу. Та в голос, аж с визгом, но куда там — от Фомы не уйдёшь!..
Тётя Груша рассмеялась, и Мама-Маша тоже.
— Вот видишь, Машенька… Невидный был кот Фома, а хороший. Иду, бывало, домой — он ждёт на подоконнике. Дверь отворю — он уж тут как тут: хвост трубой, «мяу-мяу» скажет — значит, хозяйку приветствует. На колени вскочит — тепло от него. А уж мурлыкать мастер был! Бывало, у меня без его музыки и сон нейдёт. Иной раз и поговоришь с Фомой, новости расскажешь, пожалуешься. Все легче — живая душа рядом…
Я ушёл с террасы, лёг под Витиной кроватью и закрыл морду лапами. Потом пришёл Витя и тоже лёг. Но и ему не спалось. Одна рука у него вдруг свесилась с кровати. Я приподнялся и быстро её лизнул.
— Пиратыч, Пиратыч, — сказал он и положил мне руку на голову. — Не могу я тебя побить. Мерзко бить существо, которое не может защищаться. Не могу я на тебя сердиться: ты просто глупый пёс, который не понимает даже, что натворил… Иди спать…
Теперь я — сыщик
9 августа. Утром, после завтрака, Витя принёс мне вязаную кофту тёти Груши, на которой спал Фома.
— Нюхай хорошенько, Пиратыч. Сейчас мы пойдём искать Фому.
«Нюхай!» Как будто я и без него не знаю, чем пахнут кошки! Но я нюхал, рычал и фыркал, чтобы не огорчить Витю. И сразу же, пригнув шею, побежал вдоль забора. Возле калитки я сделал стойку и залаял.
— Понятно! Молодец! — сказал Витя и пристегнул мне сворку. — Зона нашего действия расширяется. Пошли на улицу.
На улице оказалось столько кошачьих следов, что я растерялся, но быстро сориентировался — выбрал самый свежий, самый противный и побежал по нему, увлекая за собой Витю.
Зачем-то этого кота понесло в поле, и мы понеслись туда. Поле было зелёное и жёлтое, оно шелестело, переливалось, качалось. Я гавкнул.
— Смелей, Пиратыч, — одобрил меня Витя.
Мы отыскали узкую дорожку, которая уходила в глубину поля. Очень здорово было мчаться по ней, прижав уши, заворачивая то влево, то вправо.
— Пиратыч! Убавь скорость! Или мы разобьём носы! — кричал мне Витя.
Мы врезались в шалаш. Пробили в нём дыру и растянулись на полу.