От скуки пишу. Интересно, кто это скребётся под окном? Ба! Ватутька! Выпучила на меня глаза.
— Что делаешь?
— Пишу.
— Врёшь! Собаки не пишут.
Я издали показал Ватутьке тетрадь — дальше не пускал поводок.
Она опять не поверила:
— Не морочь мне голову. За Витину тетрадь тебе опять попадёт!!
Я понял, что убеждать её бесполезно, просто рассказал ей, почему и за что наказан. Это она поняла сразу.
Ватутька убежала. Я опять остался один. Но ненадолго, в окне появилась чья-то голова и спросила басом:
— Нашкодил?
Я сразу узнал тёзку Пирата и рванулся к нему, но поводок меня не пустил.
— Сидишь? Надолго тебя? — Он сразу уловил смысл всей картины.
— До утра, — вздохнул я.
— Это что!.. — Шмыгнул он носом. А я, братец, завтра сажусь обратно на цепь…
— Зачем?! — изумился я.
— Хозяин нынче меня издали увидел. Погрозил кулаком. Пора…
— Бить будет?
— Разок вложит… За побег… Для острастки… Зато я душу отвёл, пожил на воле… Придёшь ко мне?
— Приду, — обещал я.
Как не навестить тёзку, если он опять садится на цепь?!
— Тебе, может, надо чего? — спросил он. — А то я пойду.
«А чего мне надо? У меня все есть», — подумал я, но тут вспомнил:
— Слушай, если увидишь Одноглазого, скажи — пусть приходит сюда. Я упрошу хозяев, чтобы взяли его к нам. Навсегда. Скажешь?
Тёзка Пират долго сопел, двигал ушами и, наконец, сказал:
— Пустое дело затеял. Поздно. Теперь Одноглазого, если примут к себе, так разве что волки… Вот так… Ты — славный пёс… Приходи. Буду ждать тебя, друг…
Ну вот, и ещё один пёс сказал мне это прекрасное слов «друг». Теперь у меня двое друзей.
В окне опять появилась голова.
— Привет, пёсик. Твой тёзка сказал мне, что тебя привязали. За что?
Чёрный Дьявол! Я чуть не свалился со стула, опешил и застыл с разинутым ртом.
— Не надо меня бояться, — сказал он, — собаки умеют помнить доброе.
— Я не боюсь, — наконец пролепетал я. — Только сегодня… Но вороны…
— Знаю, — кивнул чёрный пёс. — Уже второй раз эти наглые птицы воруют у меня еду…
— Ты знаешь и про тот?
— Конечно. Все это время я следил, чтобы с тобой не стряслось беды… Я сам был такой, как ты… Когда-то…
— А как тебя звали тогда? — спросил я.
— Забыл… И не хочу вспоминать… — ответил он, помедлив. — Зови меня Чёрный Дьявол. Прежнее имя мне уже не подходит… И прощай опять, друг, идут твои хозяева…
Он исчез. А я стал рваться, как сумасшедший, и лаять — ведь я ничего не успел ему сказать.
Когда вечером в нашем доме все уже заснули, я услышал, как кто-то тихонько скулит под окном. По голосу узнал Ватутьку и тоже тихонько проскулил, в том смысле, что, мол, у меня все в порядке, спасибо. Потом мысленно проводил её до нашего секретного лаза в заборе.
Удивительный кот Фома
30 июля. Я уже не арестованный. Я как будто убитый — пропал Фома. В кухне стоит полное блюдце молока. В тарелке — остатки окуня (кот очень любил рыбу).
Тётя Груша не находит себе места: обошла все дома, ходила к реке, на станцию, в поле.
— Грушенька, не волнуйтесь, — успокаивала её Мама-Маша. — Погуляет и придёт. С котами это часто.
— Куда ему! Не те года по ночам гулять.
Я отрядил на поиски Фомы Ватутьку — никаких следов. Тёзка Пират тоже о Фоме ничего не слышал.
Настроение у меня — хуже некуда. С досады сам себя укусил.
Тётя Груша
3 августа. Больше всего мне стыдно перед тётей Грушей. Она оставила для Фомы на ночь открытое окно, хотя очень боится жуликов и комаров.
Ночь я почти не спал — поймал здоровенную мышь, принёс её тёте Груше, положил к её ногам. Она не взглянула ни на мышь, ни на меня, а плюхнула в мою миску с овсянкой столовую ложку масла. Из этого я сделал вывод: сегодня она расстроена ещё больше, чем вчера.
Но самое скверное было ещё впереди.