Доброе утро, улыбнулся Илия. Милостью Божией в машине переночевал. Проснулся и решил на останки храма посмотреть, с чего начинать, примерялся. А что же вы с утра пораньше с корзинкой? В лес за чем-нибудь собрались? спросил священник, подходя к ней.
Да что там делать нынче, в тайге-то? Говорю ж, тебя искала. Вот, поесть тебе принесла. Голодный небось? А лучше пошли к нам, обогреешься да поешь по-человечески, баба Маня с укором взглянула на Илию. И чего вчерась не пришел? Это ж надо удумать в машине спал! она осуждающе покачала головой. Пойдешь чтоль? Петрович тама тебя заждался. Неужто старика не уважишь?
Мужчина улыбнулся.
Нельзя не уважить. Благодарю за приглашение, Илия учтиво склонил голову и взял корзину.
* * *
Войдя в дом, он прежде всего поискал взглядом икону, и, найдя, широко перекрестился, отвесив поясной поклон, и только после ответив на приветствие обрадованного Петровича.
Ты садись, садись, суетился старик. Бабка кашу с утра сварила, вот яички свеженькие! Да ты бери, бери, не стесняйся! угощал Петрович священника.
Спаси вас Бог! Сами-то почему не кушаете? посмотрел с доброй улыбкой на суетящихся стариков Илия. Присаживайтесь уже, пищи более, чем достаточно, помогая бабе Мане поставить на стол чугунок с топленым молоком и миску с домашней сметаной, проговорил Илия.
Баба Маня уселась последней, с краю, и то и дело вскакивала, вспомнив, что у нее еще в погребе есть, что она на стол не выставила. На пятый раз Илия поймал ее за руку и усадил обратно на табуретку, убеждая, что больше ничего не нужно. Старушка расслабилась, взяла ложку, и тут же снова подскочила забыла чайник поставить на печку.
Постепенно старики успокоились, и беседа за столом потекла более непринужденно. Поговорив о тайге, рыбной ловле и прошлогоднем урожае, Петрович вернулся к животрепещущей теме:
Ты б шел к нам-то жить, ась? Вона и комната пустая стоит, и кровать тебе вон Манька уж приготовила сверкая исподлобья выцветшими от старости глазами, проговорил старик. Мы тока рады будем. Живи, сколь надоть. Бабка тебе и постирает, и поесть сготовит Не ходи к Настасье-то, ась? Ну на что тебе тот дом сдался?
Постирать и пищу приготовить я и сам могу, спасибо большое. Да мне, молодому, это и полегче, чем вам, будет. Зачем вас утруждать? улыбнулся священник. Вы мне лучше вот что скажите, отодвигая опустевшую тарелку и глядя на стариков, произнес Илия. Почему вы так настойчиво отговариваете меня от того дома? Уборки в нем, конечно, много, ну ничего, это поправимо. С Божьей помощью справлюсь. А сам дом вроде вполне пригоден для жилья. Подремонтировать немного, и в нем вполне можно жить.
Ты пойми нас правильно замялись старики, пряча виноватые глаза. Баба Маня мелко перекрестилась. Мы сами-то не видали, опосля уж обои родились-то ерзая на стуле, забормотал Петрович.
Ты ж священник, мы понимаем, подхватила и баба Маня. Понятно уж, что в призраков-то ты не поверишь Нельзя тебе Да тока старые люди говорили, что нельзя в тот дом ходить, и селиться в ем нельзя
Настасья-то, она ж того Душа-то неприкаянная Нет ей покоя, вот и бродит, добро свое стерегет, с опаской искоса глядя на Илию, проговорил дед.
Слушая бормотавших и прячущих от него глаза стариков, Илия только что головой не качал. Вот что отсутствие слова Божия делает! Мракобесие развели Призраки у них тут, души неприкаянные бродят, добро свое стерегут Работать тут и работать, разъяснять и убеждать. И с суевериями бороться следует, искореняя их. Потому пойти к старикам даже на ночь лишь укрепить их в сомнениях в Господа нашего Нет, надо искоренять ересь, надо.
Суеверия большой грех, сдвинув брови, проговорил Илия. И что за душа неприкаянная? Почему? Похоронить забыли? Или медведь задрал вашу Настасью? сперва строго, а под конец с легкой насмешкой проговорил священник. И что, клад у нее, что ли зарыт там был, что она и после смерти по деревне бродит? Сами-то вы ее видели?
А ты не насмешничай, коль не знаешь ничего! неожиданно строго высказал ему Петрович. Настасья-то в колодец вниз головой бросилася, когда дочка ее, Любава, пропала. Девчонку-то так и не сыскали, вот Настасья и самоубилася. Потому и душа у ней неприкаянная. А то, что дом свой стережет, так то хозяйство ее. Скока сил она с малолетства в него вложила, да и Любаву дома лишить она не даст сильно она дочку любила. Потому и старостиху наказала, когда та у ей вещи-то забрать хотела, да в доме сына свово поселить Не стерпела того Настасья, прогнала старостиху, да вещи вернуть заставила. С той поры к ней никто и не совался. А за домом-то она следит, да. Ты вона погляди и пяти лет не проходит, как хозяева помрут, а дома уж и рассыпаться начинают. А Настасьин дом-то стоит! А потому, что энто она за им глядит, для доченьки берегет, нахмурившись, скороговоркой, торопясь, выдал дед, после чего замолк, нервно скручивая цигарку и набивая ее самосадом.
Ты на деда-то не серчай, накрыла его руку своей теплой ладошкой баб Маня. Тока вот правду он сказал. Не ходи ты к Настасье. Живи вона у нас, места много, а нам тока в радость то будет, заискивающе и виновато глядя в глаза священника, баба Маня ждала ответа. Оставайся, уважь стариков
Конечно, тут и думать нечего! Скучно одному-то Да и удобств тама никаких нету. А у нас и банька, и печка вона Да и то, что не один все поговорить станет с кем, уговаривал его дед. Мы ж все понимаем, не по чину тебе Настасью-то пугаться, дак ты и не станешь. У нас-то жить удобнее. Приходи, а? А ввечеру и на рыбалку с тобой сходим, удочки у меня есть, да и лодка тож имеется. Ввечеру клев-то знашь какой?
Спасибо, улыбнулся Илия. Я подумаю. Стеснять вас совсем не хочется. А на рыбалку, да с лодки, мы еще обязательно сходим, глядя на Петровича, кивнул Илия. А сейчас мне надо строителей дождаться, а потом в город съездить, взглянув на вскинувшуюся старушку, Илия вновь кивнул. И вас отвезу обязательно, только завтра, хорошо? Сегодня не с руки мне немного, а завтра собирайтесь, специально с вами поеду, куда скажете.
Поблагодарив за завтрак и тепло распрощавшись со стариками, Илия отправился к руинам, откуда уже доносился шум двигателей.
Сориентировавшись, как стоял храм, священник переговорил с прорабом, где можно использовать машины, где не стоит, а лучше всего рыть лопатами, и отправился в Алуханск, к мэру.
Сергей Николаевич вновь встретил его с радостной улыбкой, которая сползла с лица, когда Илия сообщил, что в город перебираться по-прежнему не намерен. А приехал за тем, что надо бы часовенку небольшую поставить, пока храм строиться будет, а то где же службы-то проводить? Потому и рабочие ему надобны, и материалы тоже на постройку. Да и дом, ему выделенный, отремонтировать тоже надо, а это забота администрации. Получив обещание, что с понедельника будут и рабочие, и материалы, уже уходя, Илия очень порекомендовал мэру заняться дорогой до Ивантеевки, и хотя бы щебнем ее отсыпать иначе застрянет его техника там надолго после первого же дождя. Мэр скривился, но подумать обещал.
Решив вопросы в администрации, он закупил все необходимое для уборки, постельные принадлежности, и отправился обратно. За сегодня он намеревался боле-менее привести дом в порядок ночевать и сегодня в машине ему совершенно не хотелось.
Добравшись до дома, Илия переоделся, повязал на лицо мокрую тряпку, и принялся за уборку. Первым делом снял со стены иконы и лампадку. Осторожно отчистив их от вековой пыли и грязи, Илия обнаружил, что иконы Казанской Божьей матери и Николая Угодника, написанные на дереве неизвестным мастером и покрытые толстым слоем смолы, прекрасно сохранились, и даже деревянные образа, в коих они покоились, совсем не пострадали. Порадовавшись, Илия пока отнес это сокровище в машину, чтобы снова не запылились во время уборки, и принялся выносить из дома все, что мог.
Вслед за образами он снял со стены портреты. Аккуратно отчистив их, священник отложил в сторону фотокарточку молодого улыбающегося мужчины, полюбовался на фото белокурой кудрявой девочки лет пяти в кружевном платьице с куклой в руках, и замер, начав приводить в порядок самый большой из портретов. Все фотографии были выцветшие, пожелтевшие, не слишком хорошо сохранившиеся. Но с этой, едва отчищенной, на него смотрели яркие, словно живые глаза молодой и очень красивой женщины со светло-русой косой, спускавшейся через плечо на высокую грудь и терявшейся в накинутом на плечи шарфе. Эти глаза впивались в Илию, будто пытались проникнуть в его разум. Казалось, они неотрывно следят за каждым его движением, каждым вздохом, пытаясь понять, с чем он пришел с добром либо с худом? Утопая в этих глазах, Илия неожиданно для себя прошептал: