Вот только новая родина тоже не всегда приветливо встречала переселенцев. Местные жители, в памяти которых были еще свежи события Смуты, смотрели на новоприбывших иноземцев с недоверием и страхом.
Что же это делается, православные?! кликушествовал у заставы на Ростовском тракте босой поп-расстрига в изодранном подряснике, басурмане иноверные яко саранча на святою Русь лезут, а вы и ни гугу! Скоро вас всех в латиняне перекрестят, а вам и горя мало
Не знаю, как там с саранчой, задумчиво заметил прислушивающийся к его речам купец в богатом кафтане, а Земского приказа кое-кому не миновать.
За что его, дядечка? испуганно спросил сопровождавший его худой отрок, одетый, может, самую малость похуже.
За то, что воду мутит, сплюнул тот, после чего поманил молодого человека к себе пальцем, и прошептал так, чтобы другие не слышали, ведаешь ли, что государь с патриархом велели попов, не разумеющих грамоте и учиться не желающих, приходов и сана лишать?
Ага.
Вот он и разоряется. Смекаешь?
Так может велеть холопам его схватить да на съезжую?
Ты что, дитятко, совсем головушкой скорбен? изумился подобному предложению купец. Нешто не ведаешь, что у нас на Руси-матушке доводчикупервый кнут? И вообще, недосуг нам
А что же делать?
Да ничего не делать, а проезжать быстрее, пока этот убогий на царя хулу возводить не стал. Тогда точно греха не оберешься!
Прежде заставы были устроены для взимания с проезжавших торговцев пошлин, и при них постоянно находился подьячий и крепкий караул из стрельцов. Однако еще прошлым летом государь Иван Федорович упразднил все внутренние таможни в стране и теперь служивые стояли только у самих ворот и ни во что особо не вмешивались. Едут себе торговые люди и пусть едут. Кричит юродствующий и пусть себе горло надрывает, лишь бы крамольного чего не ляпнул!
Еще немного и все могло бы закончиться благополучно, но въезд в ворота купцам преградил поезд какого-то боярина, путешествовавшего со своими домочадцами и холопами, а с другой стороны к заставе подошли несколько любопытствующих иноземцев.
Глядите, православные, заголосил обрадованный расстрига, вот они слуги атихристовы! Это они царицу Катерину со свету сжили, за то, что она истинную веру приняла!
Как это часто бывает в России, при жизни шведскую принцессу не жаловали. Одни за то, что она одевалась в более привычное для нее иноземное платье и не желала сидеть взаперти, а напротив, вела очень активный образ жизни. Другие, за то, что не сразу приняла православие, а долгое время придерживалась лютеранства. Третьи просто не любили иноземцев вне зависимости от национальности, пола и вероисповедания.
Но стоило несчастной женщине умереть родами, как настроения в народе резко переменились. Все стали ее жалеть и любить, с благодарностью вспоминая щедрые пожертвования монастырям и храмам, а так же нескудную милостыню нищим. Поэтому крики оборванного попа если и не убедили присутствующих, то все же привлекли всеобщее внимание.
Вот, паскуда! сокрушенно вздохнул купец. Ей-ей, доведет до греха!
Глядите, вон они, окаянные! дрожа от возбуждения, брызгал слюной расстрига, подбираясь все ближе.
Что хочет этот человек? испуганно спросил один из иностранцев.
Не знаю, пожал плечами второй. Кажется, это уличный проповедник.
Но, к чему он призывает? И почему эти люди идут за ним?
У них такие же лица, как у наших соседей после победы католиков на Белой горе, подал голос третий. И вероятно, они тоже не слишком любят иноверцев.
Не может быть, нервно возразил второй. Иоганн Альбрехт издал указ о веротерпимости в своей царстве. Я сам его читал. Никто не смеет ставить нам в вину нашу веру, если мы не будем проповедовать среди его русских подданных.
А вы уверены, что эти люди тоже читали его указ?
Пока они так препирались между собой, благоприятное время для бегства оказалось безвозвратно утеряно и пути отступления надежно перекрыто неулыбчивыми бородатыми мужиками и столь же суровыми женщинами. А впереди них, с безумным взглядом фанатика шел расстрига.
Что это там? поинтересовался боярин у охранявших ворота стрельцов.
Опять отец Афанасий воду мутит, пожал плечами капрал. Должно давно от патриарших слуг палки не получал.
Батюшку батогами? удивился проезжий.
Чай он не ангельского чина, усмехнулся начальник караула. Скажи лучше, господин, под каким прозванием тебя в проезжие листы вписать, да по которому делу следуешь
Архангелогородский воевода боярин Вельяминов по именному государеву указу.
Вот оно что, ухмыльнулся было стрелец, но тут же согнал с лица глумливую усмешку и почтительно поклонился.
А что там иноземцы делают? снова подал голос с высоты седла боярин.
Где?
Да вон их, ваш поп с какими-то людьми окружил!
Вот же, сукин сын! выругался капрал. Не мог подождать, пока нас сменят
Наверное, я полковнику-то вашему расскажу, каково службу несете, посулил боярин, несколько лет назад сам бывший главным судьей в Стрелецком приказе.
По уставу не могем оставить пост! сделал деревянное лицо начальник караула.
Ну и ладно, отмахнулся от него Никита, и, дав шенкеля своему коню, понесся прямо на толпу, на ходу разворачивая плеть.
Следом за ним, но с некоторым отставанием двинулись вооруженные боевые холопы.
Путь от Архангельского града до белокаменной Москвы не близок. Выезжали еще по снегу на санях, и уже в пути пришлось заменять полозья высокими колесами с коваными ободьями. Случалось по дороге всякое, но все же разбойники на хорошо охраняемый боярский поезд напасть так и не решились, а вот звери лесные, оголодавшие за зиму так и вились вокруг. Особенно досаждали волки, но после того, как охранникам удалось подстрелить парочку особенно наглых отстали и они.
Но чем ближе они подбирались к столице, тем больше одолевали Вельяминова тяжкие думы. Зачем его вызвал царь, было понятно. Раз царица Катерина померла, стало быть, Иван Федорович свободен и может теперь женится на его сестре. Вот только, где же оно такое видано, чтобы русские государи под венец вдов вели?
С другой стороны, он ведь и не такое откалывал. Ладно старые московские порядки, которые иноземному князю вовсе даже чужие, но ведь Иоганн Альбрехт еще будучи принцем чудил так что окружающие только ахали. Так что может и жениться, наплевав на мнение всего света.
Беда была лишь в том, что баб вокруг государя всегда вертелось столько, что иной раз и вспомнить соромно. «Что если он и Алену видит только лишь полюбовницей?»не давала покоя Никите предательская мысль, и чем больше он гнал ее от себя, тем чаще она возвращалась и продолжала терзать ему сердце.
Сказать, что Вельяминов был предан царюне сказать ничего! Тот, еще будучи простым принцем, выкупил его из шведского плена, приблизил к себе, а когда Никита, командовавший отрядом русских рейтар, пожелал вместе со всеми товарищами присоединиться к ополчению Минина и Пожарского отпустил без единого упрека. Да не так как взял голыми и босыми, а вооруженными и в доспехах, да на справных конях. Во всем русском воинстве не было тогда полка снаряженного лучше, чем Вельяминовский. И после, когда Иоганна Альбрехта избрали царем, о верной службе не забыл и продолжал жаловать. Шутка ли в такие лета в бояре выйти, хотя в предках никого выше стольника не бывало!
Так что ради Ивана Федоровича, он бы не то что жизнь, самою душу не пожалел бы отдать но не сестру! И не честь!
И что теперь делать? неожиданно сам для себя спросил он вслух.
Не тревожься раньше времени, братец, просто ответила ему оказавшаяся рядом Алена. Чему суждено, того не миновать!
Как же мне не тревожиться, сестрица? тяжко вздохнул тот. Ведь только в Москве покажемся, как всякий встречный поперечный пальцем тыкать станет! Вот скажет, царская полюб
Не смей! обожгла его яростным взглядом молодая женщина. Ни ты и никто иной не посмеет сказать, что я родовую честь уронила!
Да, я-то знаю, но люди что скажут?!
На каждый роток не накинешь платок, уже спокойно отвечала ему сестра, и Никита в который раз удивился ее самообладанию. Да и пусть их. В лицо не посмеют, а по углам пусть шипят, змеюки подколодные!