Да, сказал Генри. (Однажды их, действительно, занесло в открытое море, так что он считал, что не соврал.)
А сколько раз, сказала Гертруда Урсула Флоранс Гаркорт, подвигаясь к нему, сколько раз вы дрались с пиратами?
Она совершенно не оставляла ему выхода. Если бы она спросила просто, дрался ли он с пиратами, он честно ответил бы "нет", хотя трудно произнести это слово, когда на вас смотрят взволнованные синие глаза, полные любопытства.
Я забыл. Не то шесть, не то семь раз, сказал Генри Аткинс, кажется, только шесть!
Расскажите нам все, что вы знаете, сказала мисс Гаркорт взволнованно.
Генри откусил кусок яблока и начал рассказывать. К счастью, любовь к авантюрным романам здорово помогла ему: материала для рассказа было больше чем достаточно. Он бился с вражескими судами так, как не снилось ни одному адмиралу и ни одному пирату. Пираты, конечно, неизменно уничтожались самыми разнообразными способами, и добродетель торжествовала над пороком. Мисс Гаркорт слушала, затаив дыхание, и с восторженным ужасом хватала Генри за рукав своими крохотными, не слишком чистыми пальчиками в особенно жутких местах рассказа.
Но ведь ты сам никогда не убивал человека? спросила она, когда он окончил свое повествование. В ее голосе послышалось легкое, совсем почти незаметное недоверие, которое Генри счел абсолютно незаслуженным.
Не могу точно сказать, коротко отрезал он. В пылу боя, и он гордо повторил еще раз, в пылу битвы никогда нельзя знать наверняка!
Ну, конечно, нельзя! подтвердила мисс Гаркорт, очевидно, раскаиваясь в своем недоверии. Вы очень храбрый!
Генри покраснел.
А вы уже офицер? почтительно продолжала мисс Гаркорт.
Н-не совсем, сказал Генри, искренно жалея в данную минуту об этом.
Если вы поторопитесь и поскорее сделаетесь офицером, я выйду за вас замуж, когда вырасту, сказала мисс Гаркорт, мило улыбаясь. Если вы захотите, конечно!
Я бы очень хотел, твердо сказал Генри. Я говорил неправду, когда сказал, что мне не нравятся ваши имена.
Тогда нечего было врать, строго, но не сердито сказала мисс Гаркорт. Я больше всего на свете не люблю врунов.
Бедный Генри почувствовал жестокие угрызения совести, но, сообразив, что до свадьбы он успеет покаяться, снова повеселел. "Реки Европы" упали на пол и были окончательно позабыты, когда топот ног и шум голосов в саду напомнил новым друзьям, где они находятся.
Перемена! сказала девочка и, отодвинувшись от Генри на самый дальний край скамьи, подняла книжку. Темза, Сена, Дунай, Рейн.
Четкие шаги остановились у двери, ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась, и мисс Димчерч отскочила, удивленно ахнув. За ней штук тридцать маленьких девочек, не понимая ее изумления, жадно старались рассмотреть, что делалось в беседке.
Мисс Гаркорт! страшным голосом сказала начальница.
Здесь! ответила мисс Гаркорт, заложив пальцем книгу, чтоб не потерять места.
Как вы смеете быть здесь с этим человеком?
Я не виновата. И мисс Гаркорт попыталась придать голосу самый жалобный оттенок. Вы меня заперли, а он уже был тут.
Почему вы меня не позвали? спросила мисс Димчерч.
Я не знала, что он тут. Он был под столом, возразила мисс Гаркорт.
Мисс Димчерч обернулась и ужасным взглядом пронзила Генри, который, растерянно держа в руке потухшую трубку, соображал, нельзя ли проскочить мимо грозной особы. Мисс Гаркорт, затаив дыхание, смотрела во все глаза на отчаянного истребителя пиратов и доверчиво ждала, что произойдет нечто необычайное.
Он крал мои яблоки! трагически произнесла мисс Димчерч. Где учительница гимнастики?
Учительница гимнастики, высокая, красивая девушка, стояла за ее спиной.
Уберите этого отвратительного мальчишку, мисс О'Брайен, приказала начальница.
Не беспокойтесь, произнес Генри, стараясь говорить спокойно, я уйду. Отойдите. Я не хочу причинять зла женщинам.
Уберите его, повторила начальница.
Мисс О'Брайен, довольная, что может проявить свою силу, вошла и, расправив плечи, остановилась перед Генри в позе, весьма похожей на ту, в которой юнга видел посетителей бара, собирающихся выкидывать Сэма.
Послушайте, сказал он, побледнев. Вы это бросьте. Я вас не хочу обижать.
Он спрятал трубку в карман и встал. Но учительница гимнастики обхватила его своими гибкими крепкими руками и подняла с полу. Хватка у нее была прямо стальная, и бедный Генри в ужасе услышал, восторженный гул юных голосков, когда она понесла его по саду, причем из его карманов падали яблоки, отмечая пройденный путь.
Я буду брыкаться, свирепо прошипел Генри (совершенно забывая, что обе его ноги были в плену), когда увидел бледное, растерянное личико Гертруды У. Ф. Гаркорт.
Брыкайся, пожалуйста, ласково сказала мисс О'Брайен и, подняв его на вытянутых руках вместо гирь, проделала несколько гимнастических упражнений в назидание своим ученицам.
Если ты еще здесь покажешься, негодный мальчишка, я отдам тебя полисмену, строго сказала мисс Димчерч, замыкавшая шествие. Откройте ворота, девочки!
Ворота раскрылись, и Генри, полумертвый от стыда, был вышвырнут на дорогу прямо под ноги повару, которого послали в поиски за ним.
Что такое, Генри? в полном недоумениисказал кок, отступая перед невероятным, зрелищем. Что ты делал тут?
Он крал мои яблоки, строго сказала мисс Димчерч, и если я еще раз поймаю его здесь, я велю его выпороть!
Совершенно справедливо, сударыня! Надеюсь, он никого не обидел? спросил повар, совершенно неспособный понять весь ужас положения Генри.
Мисс Димчерч захлопнула ворота и оставила наших моряков на мостовой. Повар пошел назад в город, а за ним последовал совершенно уничтоженный Генри.
Хочешь яблочко, кок? спросил он вдруг, вынимая из кармана остатки добычи. Я тут приберег специально для тебя замечательное.
Нет, спасибо, сказал повар.
Оно тебя не укусит, обиделся Генри.
Да, но я его тоже не укушу, ответил остроумный кок.
Они молча продолжали идти, но на базарной площади Генри вдруг остановился перед маленькой таверной.
Пойдем, я угощу тебя пивцом, старина, дружелюбно предложил Генри.
Нет спасибо, снова сказал повар. И вообще, Генри, ни к чему эти старания, ты меня на это не поймаешь!
В чем дело? вспыхнул юнга.
Ты сам знаешь, таинственно проговорил повар.
Нет, не знаю, Генри сделал наивные глаза.
Да то, что я даже за шесть кружек пива, все равно, не буду молчать и все расскажу ребятам, весело сказал кок. Ты не дурак, Генри, да и я тоже не из дураков!
Вот хорошо, что ты мне это сказал, фыркнул обиженный юнец, а то по твоей толстой, глупой роже никак не догадаться.
Повар снисходительно улыбнулся. На борту он предоставил своему юному спутнику самому выпутываться перед шкипером. Но объяснения, которые давал Генри, были в конец испорчены ребячливым поведением кока. Тот, рассевшись на баке, изображал мисс О'Брайен, причем роль Генри исполнял старый пробковый пояс, и кок при малейшем появлении неповиновения со стороны пояса шлепал его что было сил и при этом завывал тоненьким голоском, очевидно, думая, что в точности подражает Генри. После нескольких таких взвизгиваний шкипер пошел на бак узнать, что случалось, и вернулся, ухмыляясь так широко, что чувствительный Генри чуть было не навлек на себя хорошей порки за инсубординацию и непочтение к старшим.
ГЛАВА X
Следующий рейс был из Айронбриджа в Сторвик. "Чайка" медленно шла по залитой лунным светом реке, а за ней, все больше отставая, плыл пробковый пояс, выброшенный чьей-то сердитой рукой.
Генри сильно изменился в последние дни. Вместо вечной болтовни, которой он всегда изводил команду, он стал высокомерным и сдержанным. Он мысленно выдавал мисс О'Брайен замуж за страшного силача с деспотическим жестоким характером и придумывал объяснения с мисс Гаркорт, которые были столь сложны и оригинальны, что в одной главе их не рассказать. И эти мечты, может быть, напрасные, все же спасли его от грубости и вульгарности команды "Чайки".
Любовь раскрыла ему новые горизонты, и он с грустью и нежностью следил за сердечными делами шкипера. Кроме того, он читал сам себе вслух, стараясь приобрести элегантное произношение и выговаривая букву "h" с таким придыханием, что у него заболело горло. Он с такой силой выдыхал "h" в разговоре, что штурман не выдержал и объявил ему: "Если ты будешь еще фыркать мне в физиономию, я тебе надеру уши!".
Солнце заливало алым блеском колокольню, когда "Чайка" бросила якорь в Сторвике. Узкие, пропахшие рыбой улочки были еще совсем пусты, и только по откосу к порту спускалось несколько сонных пассажиров, поджидавших маленький пароходик. Он уже пыхтел у дамбы, выбрасывая из двух труб густые клубы черного дыма в чистый утренний воздух.
Пока "Чайка" медленно и осмотрительно подходила, чтобы бросить якорь, город стал просыпаться. Появились моряки в широких штанах и облегающих фуфайках. Они медленно спускались к набережной и молчаливо-сосредоточенно смотрели на воду или гулко орали, подавая советы другим морякам, вычерпывавшим воду ржавыми ковшами из маленьких лодок. После долгих и противоречивых советов "Чайка", наконец, добилась от этих зевак точных указаний насчет дна и благополучно стала на якорь.
Груз был совсем невелик, и часов около трех, разгрузка была кончена. Убрав судно и вымывшись, вся команда спустилась на берег, позвав с собой Генри, который, разумеется, холодно отклонил предложение.
Шкипер был уже на берегу, и юнга после нескольких острот штурмана насчет яблок тоже решил уйти.
Сначала он бесцельно бродил по городу, заложив руки в карманы. Лето кончилось, но несколько отдыхающих горожан еще гуляли по берегу, пытаясь у грязной дамбы вдохнуть чистый морской воздух. Лениво разглядывая гуляющих, наш юнга шел да шел пока не очутился в соседней деревушке Оверкорт. Тут дамба кончалась двумя лесенками. Одна вела вниз, к пляжу, другаявверх, к дороге в скалы. Для людей, не желавших никуда идти, заботливый муниципалитет поставил длинную скамью. На нее-то и уселся Генри и стал со снисходительностью пожилого человека смотреть, как легкомысленное юное поколение играло на песке. Так сидел он и лениво смотрел, как какой-то старик шел по пляжу к ступенькам. Лестница скрыла его от взгляда Генри. Но вскоре над поручнем показалась жилистая рука, а за ней суконная кепка, внезапно заинтересовавшая Генри, которому под кепкой почудилось прочно врезавшееся в память лицо с карточки, стоявшей в кубрике.
Не подозревая о диком волнении, охватившем мальчугана, старик присел рядом с ним, чтоб отдышаться.
Нет ли нет ли у вас нет ли у вас этого ну спички? дрожащим голосом спросил Генри, пытаясь говорить спокойно.
Ты чересчур молод, чтобы курить, сказал старик, оборачиваясь и разглядывая его.
Несомненно, в любое другое время любому другому человеку Генри ответил бы весьма невежливо. Но, поняв, сколь многое зависит от его вежливости, он сдержал себя.
Я нахожу, что куренье успокаивает, проговорил он серьезно, особенно, когда устанешь или расстроишься.
Старик посмотрел на него с нескрываемым удивлением, и суровая улыбка мелькнула в уголках губ, заросших седой бородой.
Если бы ты был моим сыном, сказал старик, вытаскивая из бокового кармана истертые старые часы, знаешь, что я бы с тобой сделал?
Вы бы не позволили мне курить! В голосе Генри была слегка натянутая веселость.
Да, именно, сказал старик и поднялся.
А сколько лет вам было, когда вы начали курить? спросил юнга.
Да около твоих лет, наверное, медленно произнес старик. Только я был побольше тебя, много больше. А такому сморчку, как ты, вовсе не следует курить.
Генри бледно улыбнулся и подумал, что пять фунтов будут заработаны честно.
Не хотите ли вы трубочку? спросил он, вынимая кисет.
Убирайся! внезапно вспылил старик. Когда мне понадобится твой табак, я сам у тебя попрошу.
Не обижайтесь, поспешно сказал юнга. Не обижайтесь, пожалуйста! Я просто дешево купил табак, а наши ребята говорят, что меня надули. Вот я и хотел, чтобы вы его попробовали и сказали свое мнение.
Старик минутку колебался, затем снова уселся рядом с ним на скамейку, взял щепотку табаку и испытующе понюхал его. Потом он вынул маленькую глиняную трубку из кармана и медленно набил ее табаком.
Курится, как следует, сказал он, сделав несколько затяжек.
Он откинулся на спинку скамьи и, полузакрыв глаза, стал медленно курить, с наслаждением завзятого курильщика, для которого трубка стала редким и недоступным удовольствием. Генри с большим интересом рассматривал его потертое платье и сапоги, заплатанные во многих местах.
Приезжий? спросил старик любезно.
Со шхуны "Чайка", стоит вон там на якоре. И Генри махнул рукой в сторону Сторвика.
Ага, проговорил старик, и снова смолк, глубже затягиваясь трубкой.
Мы тут пробудем несколько дней, продолжал Генри, украдкой разглядывая старика, потом назад.
В Лондон? спросил старик.
Нет, в Нортфлит, небрежно ответил Генри. Мы идем оттуда.
Лицо старика слегка передернулось, и он выпустил большой клуб дыма.
А ты там живешь?
Нет, я живу в Уэппинге, сказал Генри, но Нортфлит я тоже хорошо знаю. И Гревзенд. Вы когда-нибудь бывали там?
Никогда! резко отчеканил старик. Никогда!
По-моему, замечательный городок, сказал Генри. Мне он нравится больше, чем Уэппинг. Мы ушли оттуда вот уже скоро год. А наш шкипер тоже здорово любит Гревзенд. Он ухаживает за одной барышней, которая там в школе учительницей.
В какой школе? спросил старик.
Да ведь вы, все равно, не знаете города, хитро усмехнулся Генри. Это школа для девочек.
Я знал когда-то человека, который там жил, медленно и осторожно проговорил старик. А как фамилия учительницы?
Позабыл, зевая, сказал Генри.
Разговор не клеился, и оба лениво смотрели как дети, наигравшись вдоволь, медленно расходились с пляжа по домам. Солнце зашло, и в воздухе потянуло холодком.
Ну, я пошел домой, сказал старик. Спокойной ночи, паренек!
Спокойной ночи и вам также, ответил воспитанный Генри.