Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Убивать действительно убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него всеи только, больше ничего не было.
Какого извозчика? Где? Когда?
Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.
Так! Ну а вещи куда дели? Лошадь, сани?
Лошадь это мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадьбратьям Дубовицким. Там же, в Царском. Они извоз держат
Какая лошадь?
Рыжая кобыла, на лбу белое пятно, и одно ухо висит.
А сани?
Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали. а за лошадьдвадцать пять.
А полушубок, армяк?
Это тоже у Тасина, а другойу солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду и торбу, сбруюв сторожку на Лиговке.
В какую сторожку?
В караульный дом, номер 11. Туда все носят сторожу. Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили
Ну, вот и умный, похвалил его Келчевский. Теперь мы во всем живо разберемся.
Он написал распоряжение о переводе арестованного в другую камеру и отпустил его. Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.
Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!
Прежде всего надо его сиятельству доклад изготовить.
На другой день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.
* * *
Собственно, самое интересное начинается с этих пор. В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти. Передо мной сейчас лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее как наяву, хотя с той поры прошло добрых сорок лет.
Итак, нам троим было поручено это дело, а собственно говоряодному мне.
* * *
Но еще до назначения графом Шуваловым я принялся за розыск. Едва стемнело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки, женская теплая кофта с порванным локтем, военная засаленная фуражка. Подкрасил себе нос, сделал на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города, на Лиговский канал.
В ту пору места за Московской заставой представляли собой совершенную глушь. Вокруг простирались пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, в обязанности которых входило следить за порядком на шоссе. Эти крошечные домики отстояли друг от друга примерно на двести саженей.
Туда-то я и направил свои шаги. Иванов указал на караулку под номером 11, и я решил прежде всего осмотреть ее внутри и снаружи.
Одинокая караулка стояла саженях в пяти от шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут же, за домиком, протекала Лиговка, за ней чернел лес.
Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!
Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.
Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья. Перед скамьей стоял стол, а вокруг неготабуретки. На другой стене висела всякая одежда.
За столом, прямо лицом к окну, сидел коренастый блондин, видимо, чухонец. У него были светлые большие усы и изумительно голубые, какие-то детские глаза. По всему чувствовалось, что он обладает недюжинной силой.
К его плечу прислонилась рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к окну спиной. На скамье восседал рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.
На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с каким-то хлебовом. Между присутствующими царило согласие, лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, взмахивая рукой, и все смеялись.
Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко.
Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери.
Признаюсь, я дрожалотчасти от холода, отчасти от волнения. Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь.
Кто тут? Чего надо? грубо окрикнул он.
Я выступил на свет и снял картуз.
Пусти, Бога ради, обогреться! сказал я. Иду в город, озяб, как кошка.
Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!
Но я не отставал.
Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть, возьми, коли так не пускаешь.
Этот аргумент смягчил сторожа.
Ну, вались! сказал он, давая дорогу, и, обратясь к чухонцу, громко пояснил:
Бродяга!
Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они окоченели.
Все засмеялись. Я притворился обиженным.
Походили бы в этом, сказал я, сбрасывая с ноги галошу, посмеялись бы!
Издалека?
С Колпина! Иду стрелять пока што
По карманам? засмеялся сторож.
Ежели очень широкий, а рука близко Водочки бы, хозяин! Озяб!
А деньги есть?
Я захватил с собой гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на стол.
Ловко! Где сбондил?
Я прикинулся снова и резко ответил:
Ты не помогал, не твое и дело
Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей!
Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.
Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку. Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать.
Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию.
Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой. Чухонец два раза сам налил мне водки.
А где нынче ночевать будешь? спросил меня сторож, когда я окончил.
А в лавре! ответил я.
Ночуй у меня, вдруг к моей радости предложил сторож. Завтра пойдешь. Вот с ним, он кивнул на чухонца.
Я равнодушно согласился.
Как звать-то вас? спросил я их.
Сразу в наши записаться хочешь? засмеялся сторож. Ну что ж! И он назвал всех: Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои, Анна да Стефкабеспутная девка! Ха-ха-ха! А этого Мишкой звать. Вот и все. А теперь иди, покажу, где тебе спать.
Я простился со всеми за руку, и он отвел меня в угол за печку. Там лежал вонючий тюфяк и грязная подушка.
Тут и спи. Тепло и не дует, сказал он и вернулся в горницу.
Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью.
Павел с Мишкой о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов.
Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнуло холодным воздухом, и раздался оглушительный голос.
Водки, черт вас дери!
Чего орешь, дурак! ответил Павел.
Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял, так ничего себе!
А чего стоял?
Чего? Известно чегопроезжего ждал!
Ну, дурак и есть! послышался голос Мишки. Ведь было сказано, пока наших не выпустят, остановиться.
Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажутони и душили. А их выручать надо.
Лучше двое, чем все!
Небось! Лучше ни одного
Жди, дурак! У них там завелся чертПутилин. Всех вынюхает.
А я ему леща в бок.
Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинский, кого он приютил у себя!
Они продолжали говорить с полной откровенностью.
А у Сверчинского кто?
Сашка с Митькою.
А они как решили?
Да как я! Душить
И пришедший грубо расхохотался.
Значит, к тебе добра и не носить, а?
Зачем? Носить можешь, я куплю.
Ну, то-то! Так бери!
На стол упало что-то тяжелое.
Постой! вдруг сказал Мишка.
Я услышал его шаги и тотчас раскинулся на тюфяке, притворившись спящим. Мишка нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.