В 1979 году первым в колодец спустился Джим Олсон и установил первое подслушивающее устройство. Операция прошла успешно: ЦРУ и АНБ создали уникальный «манжет», который мог снимать сигналы с кабеля без непосредственного подключения к линии. Вскоре разведчики ЦРУ стали регулярно посещать колодец на проселочной дороге и менять кассеты записывающего устройства, непрерывно фиксировавшего все, что передавалось по кабелю. Это было повторением знаменитого «Берлинского тоннеля» ЦРУ 50-х годов и в каком-то смысле сухопутным вариантом столь же секретных операций ВМФ США по установке электронных устройств на советских подводных кабелях.
В течение пяти лет все работало как часы, но весной 1985 года, когда один из коллег Стомбау в московской резидентуре в очередной раз отправился за пленкой, он получил сигнал, означавший, что кто-то вскрывал устройство. Разведчик отказался от проведения операции. После продолжительного обсуждения ситуации с Лэнгли было решено послать еще одного разведчика, командировка которого близилась к завершению, что делало риск попадания в засаду более приемлемым. Когда разведчик благополучно возвратился с записывающим устройством, радость длилась недолго. Пленки были абсолютно чистыми. Осталось неясным, было ли это результатом технической неполадки или вмешательства КГБ. Операция «Тау» так и осталась в списке необъясненных «аномалий».
О «Тау» можно забыть, подумал Редмонд. Сначала «Тау», а две недели назад возникла проблема с Боханом.
Полковник советской военной разведки Сергей Бохан, известный в ЦРУ под псевдонимом «Близард», шпионил для ЦРУ в течение 10 лет. В 1978 году во время первой командировки в Грецию Бохан сообщил ЦРУ, что один молодой американец пришел в советское посольство в Афинах с предложением продать секретное наставление по спутнику-шпиону КН-11. Эта информация привела к аресту Уильяма Кампайлса, продавшего это наставление всего за 3 тысячи долларов. В 1984 году во время второй командировки в Грецию, куда он возвратился после некоторого периода работы в Москве, Бохан сообщил, что советский агент из числа греков, связанный с оборонными контрактами, передал ГРУ сведения об американской зенитной ракете «Стингер». Потеря «Стингера» особенно обеспокоила Пентагон, поскольку «Стингер» считался самой совершенной переносной зенитной ракетой в мире. Как заместитель резидента ГРУ в Афинах Бохан продвигался по служебной лестнице и обещал стать еще более ценным «кротом».
Но 21 мая Бохан получил приказ из штаб-квартиры ГРУ возвратиться в Москву в течение ближайших дней, не дожидаясь очередного отпуска. Это его насторожило. Ему объяснили, что вызов связан с неприятностями, которые якобы возникли у его 18-летнего сына Алексея, курсанта Киевского военного училища. Но это не соответствовало действительности. Всего несколько дней назад Бохан говорил по телефону со своим двоюродным братом в Киеве и знал, что у сына все в порядке. Неужели до него наконец добрались? Бохан убедился, что дело нечисто, когда резидент начал настаивать на его возвращении в Москву в конце недели. Он пытался затянуть время и вызвал на внеочередную встречу своего куратора из ЦРУ Дика Рейзера.
Бохан торопливо изложил Рейзеру суть дела. Резидент ЦРУ Дэвид Форден, находившийся в то время в Вашингтоне, и Гербер пришли к выводу, что неожиданный вызов в Москву представлял угрозу. Гербер направил в Афины указание передать Бохану, чтобы тот не возвращался. ЦРУ ввело в действие план экстренного вывоза Бохана, и через несколько дней он уже был на конспиративной вилле ЦРУ в Виргинии.
«Тау, Близард, а теперь и Вэнквиш. Один, два, три. Совпадение? Не похоже»подумал Редмонд.
В советском отделе Редмонд отвечал за все тайные операции, проводимые на территории Советского Союза. Это был раздражительный и самоуверенный человек 44 лет, ирландец по происхождению, уроженец Бостона, получивший образование в Гарвардском университете. Некоторые говорили, что у него было всего две рубашки, обе в клеточку и довольно выцветшие, рукава которых он постоянно закатывал выше локтя. Его подчиненные замечали, что в дни хорошего настроения он носил галстук-бабочку.
Редмонд работал в резидентурах ЦРУ в Загребе, Куала-Лумпуре, Афинах и на Кипре, но в 1984 году он вместе со своей женой Кэти решил больше не ездить за рубеж, пока не вырастут их двое детей. Привязанный к штаб-квартире, Редмонд нашел свою нишу в ЦРУ, как и Красильников в КГБ.
Его отношение к американской разведке сводилось к мнению, что если американцам дать даже полшанса, то они вообще не будут заниматься шпионажем. А если обстоятельства принудят их к этому, то они не добьются значительных успехов. Он не считал это недостатком американцев, просто это надо было учитывать в работе. Несмотря на то что сейчас он был в нападениируководил операциями в Советском Союзе, он больше тяготел к обороне, к контрразведке. Он считал, что рано или поздно КГБ проникнет в ЦРУ. Но это будет не какая-то мелочь вроде Кампайлса. Нет, Америка еще не выявила своего Кима Филби.
Может быть, Энглтон не был так безумен, как считали многие. Он был убежден в существовании советского «крота» в ЦРУ. Он только ошибался в том, «кто», «что», «когда» и «где».
4
Москва. 13 июня 1985 года
Рано утром в день операции по захвату Стомбау Красильников поехал к Адольфу Толкачёву в Лефортовскую тюрьму. Он терпеливо разговаривал в комнате для допросов на втором этаже старинной царской крепости XVII века с усталым и надломленным человеком, обсуждая последние детали условий, которые ученый использовал для организации встреч с американцами.
С момента ареста Толкачёв был в полной изоляции и на допросе, сломленный настойчивостью Красильникова, начал давать признательные показания, сначала робко, а потом почти с энтузиазмом. После того как между ним и пожилым контрразведчиком наладился личный контакт, рассказал все. Красильников постепенно понимал почти наркотическую лихорадку и какое-то утонченное возбуждение, которое Толкачёв находил в своем признании. Он не тратил времени на обсуждение ущерба, нанесенного Толкачёвым Советскому Союзу. Это можно было оставить тем, кто специально будет заниматься оценкой ущерба. Он также не давал выхода своему чувству отвращения к предателю. Сейчас Толкачёв был просто контрразведывательным случаем, доказательством высокого профессионализма работников Второго главка, разоблачивших его. Теперь оставалось только развязать последние узелки, и Адольф в этом помогал.
Адольф Толкачёв жил со своей тайной шесть лет. Он никогда ею ни с кем не делился, даже с сыном и женой. Оперативная дисциплина, диктовавшаяся ЦРУ, действовала отрезвляюще, но он всегда был фаталистом в отношении риска, которому подвергался. Он попросил у ЦРУ ампулу с ядом на случай ареста, и ЦРУ после трех отказовтаков был порядокдало ему капсулу с цианистым калием, запрятанную, как и у Огородника, в авторучку.
Толкачёв был худым и сутулым мужчиной ростом около 165 сантиметров. Ему еще не было 60, но он выглядел старше своих лет.
Он родился в 1927 году в Казахстане, но вырос в Москве, где теперь вместе с женой Натальей, работавшей с ним в одном институте, воспитывал сына Олега. Как лица, входившие в советскую номенклатуру, они жили в достаточном комфорте на площади Восстания в доме 1, в одной из семи сталинских высоток, предназначенных для советской элиты.
Несмотря на уверенное продвижение по службе, Толкачёв в душе испытывал глубокое недовольство. Он ненавидел советскую систему, и это чувство постоянно подогревалось воспоминаниями о том, как система обошлась с матерью его жены, расстрелянной в 1938 году в период сталинского террора, и ее отцом, который на многие годы попал в лагерь и вскоре после освобождения в 1955 году умер. В конечном счете некоторые его родственники эмигрировали в Израиль, но он никогда не говорил своим контактерам из ЦРУ, был ли он сам или его жена евреями.
В жизни у него ничего не было, кроме жены и сына. К середине 70-х годов его захватила мысль о том, как бы он мог отомстить этой системе. Он завидовал диссидентам, начинавшим бросать ей вызов. Если бы он был писателем, то мог бы заняться распространением «самиздата», подпольной литературы, появившейся в 70-х годах. Но он был ученым, конструктором в секретном военном КБ и, обладая допуском к секретным сведениям, не мог посещать собрания диссидентов. КГБ немедленно его обнаружит, он потеряет работу и, может быть, будет арестован. Опасаясь доносчиков, ни с кем не делился своими мыслями в отношении советского правительства. Всегда восхищался диссидентами, но не предпринимал никаких шагов по установлению с ними контактов.