Заверни! приказал он шоферу.
Шофер дал задний ход и свернул по указателю: «Аэропорт». На поле не было ни одного самолета. Но прямо на взлетной полосе лежали три коровы, рядом паслись лошадь и козел.
Скажи, чтобы это безобразие убрали, приказал он шоферу.
Шофер постучал в дверь здания. Дверь приоткрылась. Шофер говорил тихо. Ему отвечал мужчина громким, сварливым голосом: «Колька, ты подрасти еще, сопляк. Нашел кому замечание делать. Самолет только завтра днем будет. Пусть жрут. Скосить надо, говоришь? Ах ты указчик!»
Сначала появились две руки, схватили шофера за рубашку на груди и сразу отпустили. Из двери вышел дядька, хромая подбежал к машине и охотно, словно только и мечтал исполнить приказание, доложил:
Я мигом, Александр Васильевич. Правильно, нечего скотине в официальном месте быть. Могут и полосу об-п-пачкать.
Возле каждого поселка Александр Васильевич говорил: «Сюда заверни».
Он выходил ненадолго, заходил в здания и скоро выходил оттуда в сопровождении двух или трех человек. Что-то говорил им, показывал в сторону рукой, видимо, на какой-нибудь объект, и, ни разу не улыбнувшись никому, опять садился в машину. Нас он не замечал совсем, будто мы были неживые, как наши мешки. Мне от этого было обидно. Я старалась внушить себе, что просто он занят, ему не до нас. А может, он правда не видит нас, занятый своими мыслями? И я стала кашлять громко, так, что не услышать меня было просто невозможно. Александр Васильевич, не оборачиваясь, покрутил на дверце ручку и закрыл окно. В машине сразу стало очень душно. Было и без того жарко, а Александр Васильевич сказал шоферу:
Коля! Закрой окно!
У меня вынута рама, ответил шофер.
Вставь.
Он не сказал, как обычно говорят: «Девочка кашляет, может заболеть». Тогда бы я извинилась, сказала бы: «Это я так, в горло что-то попало. Не надо закрывать окна». Но он сказал только: «Вставь!», будто это для него надо закрыть окна. И я не решилась сказать: «Не надо», боясь, что он не услышит моих слов, не захочет услышать. Мама и тетя Зита тоже молчали, наверное, боялись его так же, как я. В машине было уже невозможно жарко и душно. Пот тек по лицу и между лопатками. Лица мамы и тети Зиты сильно заблестели. Александр Васильевич положил под воротник рубашки платок. Мне стало жутко стыдно за свою глупость. Из-за меня сколько людей задыхаются! А он совсем пожилой человек. И тетя Зита больна
Мы уже выехали из поселка и набрали скорость. Проехали мимо двух мужчин, идущих вдоль дороги с тяжелыми сумками.
Ну-ка притормози, приказал Александр Васильевич.
Он приоткрыл дверь, посмотрел на мужчин и, вдохнув громко, полной грудью свежий воздух, сказал:
Давай назад, к магазину.
Он вошел в магазин совсем ненадолго, почти сразу вышел. Уже подошел к машине, когда выскочила продавщица. Подбежав к Александру Васильевичу, она визгливо закричала:
Не губите! У меня дети. В последний раз прошу. Они на вечер, сказали, вино берут. В рабочее время обещали не пить.
Я вас предупреждал. Не унижайтесь. Передайте магазин Ульяне Степановне. Овцы нестриженые в загоне, голодные стоят, а вы людей спаиваете. Стыдно!
Продавщица плакала, но он сел в машину, и мы опять поехали.
На краю поселка мальчишка тащил на брезенте через дорогу здоровую железяку, наверное, деталь.
Останови, я выйду, сказал Александр Васильевич строго.
Мне стало очень жаль мальчика. Наверное, как и мне, ему было лет четырнадцать или чуть меньше. Он был босиком, в грязной рубашке, и лицо, и руки тоже были грязные.
А ну, стой! властно крикнул Александр Васильевич и так стоявшему мальчику.
Он подходил к мальчику медленно и сказал жестко, будто ударил:
Так!
Мама переглянулась с тетей Зитой, а шофер противно засмеялся. Только что женщина плакала, хотя мне до этого было не очень жаль ее, скорее противно, что она виновата и так унижается, а теперь он напал на ребенка. Я быстро решила сказать маме: «Доберемся как-нибудь! Не хочу я ехать на этой машине. Или я одна уйду!».
Александр Васильевич забрал из рук мальчишки конец брезента, потянул. «Наверное, мальчик взял без спроса нужную деталь и теперь ему придется худо. Видимо, этот человек не умеет никого жалеть». Мальчишка, к моему удивлению, не плакал, а, наоборот, улыбался, прямо рот до ушей.
Ну, Толька! заорал Александр Васильевич, а потом попросил умоляющим голосом:Ну вот очень тебя прошу, не таскай тяжести. Нужнолошадь возьми!
Последнюю деталь заменю, ответил мальчишка. Скажете тоже, лошадь. Пока найду ее, обратать надо, привести
Я ведь, брат, не понимаю в механике, сказал виновато Александр Васильевич. Неужели машину починишь? Она ведь самой никудышной, из списанных была?
Уже починил. Мария Густавовна на днях смотрела. Деталь мне от нее привезли, заменю сейчас, эта поновее, надежней.
На днях она выступала для молодых шоферов по радио. Слышал? как с равным говорил с мальчиком Александр Васильевич.
Не-а!
Куда тебе ее подбросить?
А тутока, к тетке Ульяне, тамока и машина стоит. У ней двор большой.
Тутока, ты мой милый! Потащим! с нежностью сказал Александр Васильевич мальчику, и они вдвоем взялись за брезент.
Александр Васильевич! сказал шофер.
Я с Толей пойду, ты езжай сзади, тут рядом.
Мы медленно ехали сзади их. Я откровенно завидовала мальчику. Вспомнила Сережу, пыталась представить его на месте мальчика Толи. Во-первых, Сережа не разрешил бы никому даже дружески накричать на себя, во-вторых, я не представляю его чумазым. Интересно: уважал бы Александр Васильевич Сережу или, как меня, просто не замечал бы? Наверное, надо уметь что-то хорошо делать, чтобы заслужить его внимание. Конечно, и Сережу, и Галю Рассказову он бы уважал. Увидел бы, как они чинят телевизор а я ничего не умею.
Я представила себе, что увижу сейчас новую, черную «Волгу», в которую нужно вложить только одну деталь с брезента. Раньше эта машина, покореженная, старая, облупленная, уже давно списанная, валялась в канаве. Но ею занялся Толя, и вот сейчас в нее он вложит деталь и новая машина, сделанная уже Толей, помчится по дороге. Вот тут я представляла почему-то Сережу. Не чумазого Толю рядом с чистой «Волгой», а опрятного, подтянутого Сережу. Я смотрела в брезентовую щелочку «газика», пытаясь увидеть красивую машину, краем глаза видела, как мама с тетей Зитой молча укладывают сползшие со своих мест от тряски рюкзаки. Вместо красивой машины на чистых розовых бревнах стоял огрызок от грузовика: кабины и кузова не было, без колес, вместо сиденья ящик, капота тоже не было. Были только соединенные между собой пыльные детали. Должно быть, это мотор, а из него торчал руль.
Наверное, этот Толя его родственник. Приласкал мальчишку, а я сразу: уважает! У нас во дворе мальчик сядет на скамейку верхом, в руках держит колесо и крутит его, будто руль машины или корабля, и еще кричит на весь двор: «Р-р-р!» Кто-нибудь из взрослых подойдет. «Молодец! скажет. Ты кто, капитан?»«Летчик!»ответит мальчик. Когда маленький так играет, понятно, а тут большой мальчик, а я еще сравнивала его с Сережей. Дура! Толя сел на ящик, поискал чего-то руками. Александр Васильевич и шофер стояли за его игрушкой, и я видела их ожидающие лица. Стояли они долго, а Толя все искал чего-то.
Ну ладно, Толя, ты не расстраивайся, нам пора. Александр Васильевич подошел к нему и протянул руку.
Толя стоял, опустив голову, не замечая руки, и одной босой ногой тер другую.
Мне стало жаль его. Зачем, дурачок, врал? Мне больше и больше нравился Александр Васильевич. Другой бы сказал: «Зачем врешь!» или: «Я занят, а ты»
Мы уже отъехали чуточку, когда Толя заорал:
Стойте!
Александр Васильевич взглянул на часы, потом открыл дверь и вышел.
Я нашел! Ключ в карман спрятал, а тамока ищу.
Наш шофер тоже вышел, и я стала смотреть в щелочку. Толя снова сел на ящик, чего-то повернул, нажали его игрушка ожила, заработала, как настоящая машина. Александр Васильевич махнул рукой, и Толя выключил мотор.
Вот что, сказал Александр Васильевич шоферу, ты скажи в гараже, чтобы перевезли мотор срочно и чтобы все новое поставили: и кузов, и капот, и прочее. С колесами у вас как?