Голдман Уильям - Принцесса-невеста стр 15.

Лютик села на постели. Наверное, все дело в зубах. У Мальчонки хорошие зубы  что есть, то есть. Белые, ровные, на загорелом лице смотрятся замечательно.

Может, еще что-нибудь? Лютик сосредоточилась. Когда Мальчонка развозил молоко, деревенские девушки ходили за ним по пятам, но они идиотки, за кем угодно увяжутся. А он на них даже не глядел  ну ясное дело, стоит ему раскрыть рот, как они поймут, что у него за душой и нет ничегошеньки, только красивые зубы. Он все-таки ужасный дурак.

Очень странно: графиня такая красивая, такая изящная, такая гибкая и элегантная женщина, столь совершенное создание, одетое столь роскошно,  и так увлеклась зубами. Лютик дернула плечом. Люди ужас какие сложные. Но она во всем разобралась, все вычислила, нашла разгадку. Она закрыла глаза, пристроилась в тепле и уюте и из-за каких-то зубов никто ни на кого не смотрит так, как графиня смотрела на Мальчонку.

 Ой, мамочки,  сказала Лютик.  Ой-ёй-ёй.

Теперь уже Мальчонка смотрел на графиню. Кормил коров, и под загорелой кожей, как всегда, ходуном ходили мускулы, а Лютик стояла и смотрела, как Мальчонка впервые взглянул графине в глаза, в самую глубину.

Лютик выскочила из постели и забегала по спальне. Да как он мог? Ладно бы он просто взглянул на нее, но он ведь не взглянул на нее, он на нее глядел.

 Она же старуха,  пробормотала Лютик уже в некотором смятении.

Графиня разменяла четвертый десяток  это без вопросов. И ее платье смотрелось в коровнике как на корове седло  это тоже без вопросов.

Лютик рухнула на постель и обняла подушку. Платье смотрелось как на корове седло даже и до коровника. Графиня была как курица расфуфыренная, едва вышла из кареты,  этот огромный накрашенный рот, и накрашенные свинячьи глазки, и напудренная кожа, и и и

Лютик билась и металась, порыдала, повертелась, побегала, еще порыдала, и три великих приступа ревности случилось на свете с тех пор, как Давид Галилейский не смог вынести, что кактус соседа его Саула затмевает его собственный кактус. (Изначально ревность и зависть касались только растений  чужих кактусов или там гинкго, а потом и травы, когда появилась трава, отчего по сей день мы говорим, что человек от зависти и ревности зеленеет.) Лютиков приступ вплотную приблизился к тройке величайших приступов всех времен.

То была очень долгая и насквозь зеленая ночь.

Еще до зари Лютик прибежала к его хижине. Через дверь услышала, что он уже проснулся. Постучала. Он появился, замер в дверях. У него за спиной она заметила свечной огарок и раскрытые книги. Он подождал. Она поглядела на него. И отвела взгляд.

Он был невозможно прекрасен.

 Я тебя люблю,  сказала Лютик.  Ты, наверное, удивишься, я же только и делала, что презирала тебя, и унижала, и насмехалась, но я люблю тебя уже несколько часов, и с каждой секундой все больше. Час назад я думала, что люблю тебя сильнее, чем все женщины на свете любили всех мужчин, а потом прошло полчаса, и я поняла, что прежняя моя любовь ни в какое сравнение не идет с нынешней. Еще через десять минут я поняла, что прежняя моя любовь  лужица подле открытых штормовых морей. У тебя, между прочим, такие глаза. Вот. Где я остановилась? Двадцать минут назад? Мы уже туда добрались, да? Ну, не важно.  Она все равно не могла на него взглянуть. Новенькое рассветное солнце погладило ее по спине и придало храбрости.  Я люблю тебя гораздо сильнее, чем двадцать минут назад,  даже сравнивать нельзя. Я люблю тебя гораздо сильнее, чем когда ты открыл дверь,  нельзя даже сравнивать. Во мне есть только ты, и больше ничего. Мои руки любят тебя, мои уши тебя боготворят, мои ноги дрожат в слепом преклонении. Разум мой умоляет тебя: попроси чего-нибудь, я мечтаю послушаться. Хочешь, я стану ходить за тобой по пятам до скончания твоих дней? Я согласна. Хочешь, я стану ползать в пыли? Я готова. Я онемею, я буду петь тебе песни, а если ты голоден, я принесу поесть, а если хочешь пить и ничто не утолит твоей жажды, кроме аравийского вина, я пойду в Аравию, хоть она и на другом конце света, и принесу бутыль тебе к обеду. Все, что смогу, я сделаю; всему, чего не могу, научусь. Я знаю, что я не чета графине, у меня нет ее искусности, и мудрости, и обаяния, и я видела, как она смотрела на тебя. И как ты на нее смотрел. Но умоляю, помни, что она стара и у нее много забав, а мне семнадцать, и мне никого, кроме тебя, не надо. Милый мой Уэстли  я же раньше тебя так не звала, да?  Уэстли, Уэстли, Уэстли, Уэстли, Уэстли  дражайший мой Уэстли, обожаемый Уэстли, чудесный красавец Уэстли, шепни, что у меня есть шанс добиться твоей любви.  И с этими словами она совершила храбрейший поступок в своей жизни  она взглянула ему прямо в глаза.

Он захлопнул дверь у нее перед носом.

Не сказав ни слова.

Ни слова не сказав.

Лютик бежала. Она развернулась и кинулась прочь, заливаясь горькими слезами; ничего не видя, споткнулась, врезалась в дерево, упала, вскочила, помчалась дальше; ушибленное плечо ныло, но это нытье не заглушало боли разбитого сердца. Лютик прибежала в спальню, к своей подушке. Надежно запершись, она весь мир утопила в слезах.

Ни единого слова. Даже на это не хватило приличия. Мог бы сказать: «Извини». Не сахарный, не растаял бы. Мог бы сказать: «Опоздала».

Хоть слово-то он мог сказать?

Лютик задумалась очень крепко. И нашла ответ: он не заговорил, потому что, едва заговорит, всему конец. Красавец  это да, но ведь он тупица? Откроет рот  и все, пиши пропало.

«Ну я-а-а-асен пень».

Вот как он ответил бы. Вот что выдал бы Уэстли в минуту обострения ума. «Ну я-а-а-асен пень. Спасибочки, Лютик».

Лютик вытерла слезы и заулыбалась. Глубоко вдохнула, выдохнула. Вот так и взрослеешь. Накатывают страстишки  глазом не успела моргнуть, а они развеялись. Прощаешь недостатки, видишь красоту, влюбляешься по уши; а назавтра встанет солнце  и привет. Спиши на опыт, старушка, и давай-ка шевелиться, утро же. Лютик встала, заправила постель, переоделась, причесалась, улыбнулась и разрыдалась снова. Потому что всякому самообману есть предел.

Уэстли вовсе не дурак.

Нет, можно, конечно, врать себе и дальше. Посмеяться, что ему трудно даются слова. Выбранить себя  надо же, втюрилась в дурня. Но если по правде, у него есть голова на плечах. А в голове мозг ничем не хуже зубов. Уэстли не просто так промолчал  серые клеточки тут ни при чем. Он промолчал, потому что ему нечего было сказать.

Он ее не любит, вот и все дела.

Слезы, что развлекали Лютика до самого вечера, совсем не походили на те, что ослепили ее и ушибли об дерево утром. Те были шумны и жарки, аж пульсировали. Эти лились беззвучно, неотступно, и каждая снова и снова твердила, что Лютик недостаточно хороша. Ей семнадцать, мужчины падают к ее ногам штабелями  и это ничего не значит. Один-единственный раз ей чего-то захотелось  и оказалось, что она недостаточно хороша. На Уэстли смотрит сама графиня, а Лютик только и умеет, что на коне скакать,  тоже мне достижение.

В сумерках за дверью раздались шаги. Затем стук. Лютик отерла слезы. Постучали снова.

 Это еще кто?  наконец зевнула она.

 Уэстли.

Лютик обмякла на постели.

 Уэстли?  спросила она.  Я что-то не припоминаю никаких Уэст А! Мальчонка, ты? Вот так курьез.  Она отперла дверь и наилюбезнейшим тоном промолвила:  Я весьма рада, что ты заглянул. Утром я сыграла с тобою шутку и чувствую себя преотвратно. Ты, конечно, понимал, что я ни секундочки не говорила всерьез, то есть я думала, что ты понимаешь, но потом, когда ты стал закрывать дверь, я на целый ужасный миг заподозрила, что, кажется, мой розыгрыш вышел немножко чересчур убедителен, и ты, несчастный бедняжка, мог, пожалуй, решить, что я это всерьез, хотя мы оба понимаем, сколь это совершенно невозможно.

 Я пришел попрощаться.

Сердце у Лютика екнуло, но она продолжала разыгрывать любезность:

 Ты идешь спать и пришел пожелать мне доброй ночи? Какой ты чуткий, Мальчонка. Значит, ты прощаешь мне утреннюю проделку? Я высоко ценю твою деликатность и

 Я уезжаю,  перебил он.

 Уезжаешь?  Пол поплыл у нее под ногами. Она вцепилась в косяк.  Сейчас?

 Да.

 Из-за того, что я сказала утром?

 Да.

 Я тебя напугала? Лучше б мне вырвать язык.  Она затрясла головой.  Ну, сделанного не воротишь. Ты все решил. Только помни: я тебя назад не приму, когда она прогонит. Даже не проси.