Да откуда ты все это взяла?
Я же опытный работник. Я же отвечаю за свои слова. Она придет завтра. И все будет в ажуре. Никаких простоев.
Прямо не кинематограф, а какой-то аттракцион! Где Вера?
И тут в комнату вошла Вера.
Я согласна сниматься с Ингой, подтвердила она. Я передумала насчет Брусничкиной.
Перед большим серым домом, в котором жила Вера с матерью, стояла Инга и все не могла решиться переступить порог. Она смотрела на два окна на втором этаже, словно хотела увидеть, что скрывается за ними.
Так она долго простояла перед подъездом. Пока наконец решилась и надавила плечом тяжелую дверь. Инга поднялась на второй этаж. Постояла на площадке, не зная, в какую дверь звонить.
Позвонила в правую.
Ей открыла девочка.
Вам кого?
Хотя они были однолетки, девочка-хозяйка обращалась к Инге на «вы».
Мне Веру Веру Федоровну.
Девочка измерила Ингу взглядом и сухо сказала:
Идемте.
Они шли по длинному коридору, и их шаги гулко отзывались под сводами высокого потолка.
Девочка подвела Ингу к двери и сказала:
Постучите.
Инга постучала. Тихо, робко.
Кто там скребется? послышался изнутри хриплый, низкий голос.
Заходи! шепнула девочка. Не бойся!
И открыла перед Ингой дверь.
Инга увидела женщину, которая лежала на кровати. Рядом стоял столик с телефоном, с книгами и бумагами.
Женщина посмотрела на Ингу.
Здравствуй, красавица! Ты из семьдесят пятой школы?
Не-ет Я из седьмой. Из второго «В».
Тебя вожатая прислала?
Не-ет, я сама.
Садись, приказала женщина.
Инга послушно опустилась на стул, который стоял около постели, и подумала: это и есть санитарка.
Ты ко мне по какому вопросу? спросила хозяйка гостью.
Я не по вопросу, сказала Инга. Меня зовут Инга.
Слышала, слышала, оживилась мать Веры. Ты что, пришла жаловаться на Веру?
Я не жаловаться я не ябеда Но маму же никто не может заменить
Женщина приподнялась на локте и внимательно посмотрела на Ингу. Потом спросила:
Давно это случилось? Она уже знала всю историю Инги.
В конце лета, сказала девочка, опустив глаза.
Я тебя жалеть не буду. Верина мама приподнялась на локте. Я тебе так скажу: держись, девка! Держись!
Мама тоже говорила: держись! Пусть Вера не сердится Ей ведь тоже трудно.
Трудно, сказала Верина мама, трудно со мной. Она терпит. Я сама удивляюсь, как она терпит.
Она не терпит, вдруг сказала Инга. Она любит
Некоторое время больная женщина молчала. Потом она оживилась, и глаза ее заблестели.
Понимаешь, Инга, случается, что одна маленькая девочка оказывается умнее пяти взрослых баб. Ты только никому этого не говори. Но имей в виду. Она любит.
А верно, вы были на войне? вдруг спросила Инга.
Это было давно.
Вы забыли? Моя бабушка всегда забывает, что раньше было.
Рада бы забыть, да ноги напоминают.
Что напоминают ноги?
Долго рассказывать
Расскажите.
Я тащила на себе раненого, сказала бывшая санитарка. А эти гады из миномета
Разве у вас не было винтовки?
Нет.
Почему?
Рук не было свободных для винтовки. Я же раненых тащила.
Вы не стреляли, почему же они из миномета?
Старуха ответила не сразу. Она внимательно посмотрела на гостью и сказала:
Потому что онифашисты.
Старуха закашлялась, и лицо ее стало багровым. Потом она успокоилась и подняла глаза на Ингу.
Подойди к этой стенке и посмотри. Фотография старая, но глаза у тебя молодыеразглядишь.
Инга подошла к стене. Из маленькой рамки на нее смотрела санитарка, в пилотке, гимнастерке, через плечо санитарная сумка с крестом. А винтовки действительно не было.
Инга долго рассматривала фотографию. Потом оглянулась.
Возьми себе на память, сказала Верина мама.
А вам?
У меня еще есть. Если нравитсявозьми.
Нравится, сказала Инга.
И сняла со стены старую фронтовую фотографию.
Родился месяц. Он лежал на спине, задрав острый носик вверх, и над ним, как осколочек, сверкала звездочка. Месяц был тоненький и хрупкий. И чтобы не было жестко, ему под голову легла тучка.
Инга стояла посреди двора и рассматривала новорожденный месяц. Ей казалось, что если она крикнет, месяц отзовется тоненьким голосом.
Вечером папа увидел на стене незнакомую фотографию.
Кто это? спросил папа, рассматривая фотографию.
Фронтовая санитарка, был ответ. Верина мама. В нее на войне стреляли. А у нее не было лишних рук для винтовки.
Папа внимательно посмотрел на дочь. И тогда Инга спросила:
Почему в санитарок стреляют? Тех, кто лечит, нельзя трогать, иначе некому будет лечить.
Ты правильно рассуждаешь, Инга, после некоторого раздумья ответил отец. Но в жизни бывает иначе. Сломя голову мчится самосвал. Асфальт свежий. Шофер тормозит. Машину заносит. А для самосвала «скорая помощь»как скорлупка.
А на войне?
На войне, дочка, у всех есть защита. У танковброня, у пехотыокопы, только у врачей и санитарок нет защиты. Белый халати никакой брони.
А пуля не разбирает, где боец, где санитар.
Верно. Не разбирает.
Все равно я буду врачом, сказала Инга. И, немного подумав, добавила:Лучше бы маму ранило на войне
Почему? тревожно посмотрел на дочь папа.
Она была бы раненой, но с нами. Понимаешь, папа?
Отец ничего не ответил. Он подумал, что когда была война, маме было три годика, и она не могла быть санитаркой. Но было бы хорошо, если бы она была с ними. Раненой, больной, лишь бы с ними.
Все последующее время Инга продолжала думать о Вериной маме, которая на войне была санитаркой. Инга представляла ее в белом халате и в белой косынке, идущей по полю навстречу фашистам. Она шла, а танки стреляли прямо в нее. У нее не было ни брони, ни окопа. Ее ранили, а Ингина мама приехала за ней на «скорой помощи». Почему у врачей и санитарок нет никакой защиты? Почему для самосвала «скорая помощь» как скорлупка?
Инге вдруг стало жалко Веру, словно на войне ранили ее, а не ее мать. Потом Инга подумала, какая Вера счастливая, раз у нее есть мама, пусть раненая.
Потом она подумала о молодом месяце. Наверное, когда он заснет, то погаснет. И во всем мире станет темно. Без месяца.
11
Киностудия в вечном движении. Все здесь спешат, словно перед отходом поезда. Коридоры студии людны, как улицы. Они и есть улицы, удивительного, тревожного мира кино.
В этих коридорах, как на незнакомых улицах, можно заблудиться. Можно встретить Дон Кихота или Робинзона Крузо. Они похлопают тебя по плечу и будут говорить с тобой как равные.
Коридорыулицы киностудии, павильоныплощади.
В центре огромного павильона была построена декорация комнаты. В пустом, полутемном пространстве комната казалась счастливым островком тепла и уюта. В комнате стояла нормальная мебель, на стенах желтели обои и висели фотографии в рамках. На столе стояла лампа. И хотя она не горела, в комнате было очень светло. Инге показалось, что ее комната сорвалась с места, перелетела через весь город и очутилась в центре огромного пространства. Инге захотелось войти в комнату, закрыть за собой дверь и остаться одной. И тогда вся эта непонятная суета останется там, снаружи. Будет тихо и покойно. Как дома.
Вдруг она увидела Веру. Артистка была в белом халатев таком же, как у мамы! Она шла через павильон, а за ней едва поспевала костюмерша с иголкой и ножницами.
Какой неудобный халат, говорила Вера женщине с иголкой. Я в нем тону. Можно его переделать?
Подошью, неохотно сказала костюмерша.
Он с чужого плеча. Трудно играть, когда с чужого плеча, вздохнула Вера.
Халат как халат, сказала костюмерша. У нас все с чужого плеча. Скупые играют добрых, смелыетрусов
Вера как-то странно посмотрела на костюмершу и, ничего не сказав, пошла дальше. Костюмерша воткнула иголку в край синего халата и достала из кармана булку.
Здравствуйте, сказала Инга Вере.
Инга!.. Ты понравилась моей маме. А моя мама строгая, сказала артистка и улыбнулась. А я тут халат меряю Сейчас сниматься.