- О, таких рифм сколько угодно, - ответил я.
- Сколько угодно? - удивился Вонтлуш. - И ты мог бы мне их сказать?
- Конечно. Я мог бы тебе помогать постоянно Ну, хотя бы в течение недели.
- Просто так?
- Такой святой вещью, как вдохновение, не торгуют, - ответил я.
- Это было бы здорово, Чамча. Я буду тебе благодарен по гроб жизни.
- Ты всерьез? - спросил я.
- Слово спорте - он прикусил язык, - слово поэта хотел я сказать. До самой смерти.
- Достаточно будет, если до завтрашнего дня.
- Каким образом? - растерялся Вонтлуш.
- Потому что я хотел бы, чтобы ты нам завтра открыл средство.
- Какое средство? - заволновался Вонтлуш.
Я наклонился к его уху и шепотом объяснил, в чем дело. На лице у Вонтлуша отразилось изумление.
- Ну, так как? - спросил я.
- Сначала сначала скажи мне рифму на «крылья».
- «Гнилью, пылью»! - одним духом выпалил я. Все, не исключая Засемпы, посмотрели на меня с изумлением.
- Подходит? - спросил я у Вонтлуша, склоненного над листком.
- Нет - вздохнул он. - Это противные прозаические слова. А мне необходимо что-нибудь стремительное, легкое.
- «Бессилья»! - брякнул я не раздумывая. Вонтлуш с восхищением взглянул на меня.
- У тебя необыкновенные способности, - сказал он и тут же записал это слово на своем листке. - Сейчас вам прочитаю все стихотворение, - предложил он.
- Погоди-ка, братец, а что же будет со средством? - в тревоге спросил я. - Ты же хотел быть благодарным.
- На это у меня времени хватит. Я же обещал тебе благодарность до самой смерти.
- Как хочешь, братец, - сказал я, - а то мы можем и сократить тебе срок.
- Пусть читает, - сказал Засемпа и подмигнул мне.
Вонтлуш откашлялся и с вдохновением начал читать:
Солнце зашло за Коптильней кроваво,
Раздался крик птицы Венцковской несвежий,
Прощай же, сезон, и ринг, и слава.
Где ж он - нокаутированный боксер, где же?!
Поскольку кулачная драка - бессилье,
Тогда разверни, поэзия, крылья!
Вонтлуш спрятал свои листки.
- Как вам понравилось? - спросил он,
- Очень неплохо, - отозвался Засемпа, - только почему «несвежий»?
- Что несвежее? - спросил Вонтлуш.
- Ты написал «раздался крик птицы Венцковской несвежий». Разве крик может быть несвежим?
Вонтлуш с жалостью поглядел на Засемпу:
- Ничего ты, братец, не понимаешь в поэзии. Сейчас я тебе все это объясню: крик потому несвежий, что они уже долго кричат. И к тому же сейчас осень и вообще поэтому все не может быть свежим. На это возразить нам было нечего.
- Ладно, Вонтлуш, - начал я, - а теперь давай поговорим о средстве.
- О каком средстве? - Вонтлуш захлопал глазами, явно придуриваясь.
- Не отвиливай, - оборвал его я, - речь идет о средстве от гогов.
- Этого я не могу сделать, - сказал Вонтлуш.
- Но ты ведь обещал!
- Я обещал тебе быть благодарным, Чамча, но я не обещал, что открою секрет средства. Вы меня подбиваете на недостойный и даже отвратительный поступок.
Мы с Засемпой переглянулись. Было ясно, что добыть способ по дешевке не выйдет. Фокус не удался. Пришлось обратиться к другим аргументам.
- Поговорим серьезно, Вонтлуш, - проговорил За-семпа, медленно растягивая слова и лениво похлопывая себя по карманам. - Ты забыл, что имеешь дело с реалистами. А в качестве реалистов мы можем предложить тебе весьма реальную и даже звонкую помощь.
- Звонкую? - В голосе Вонтлуша прозвучала нотка живейшего интереса.
- Да, звонкую, - небрежно повторил Засемпа, - другими словами: за дружескую услугу мы готовы выложить определенную сумму на развитие твоего поэтического таланта, поскольку мы знаем, что удовлетворение насущных потребностей поэта дело накладное.
- Очень разорительное, - согласился Вонтлуш Первый.
- Вот мы и готовы оказать тебе финансовую поддержку.
- Наличными? - поспешно спросил Вонтлуш.
- Естественно, наличными. - Засемпа достал из кармана кошелек.
- Так сразу бы и сказали. Короче говоря, вы просто хотите купить средство?
- Да, если тебе это хочется так назвать, - сказал я неприязненно.
Бесцеремонность поэта оскорбляла нас до глубины души.
- Это будет стоить пять.
- Трешек? - спросил я. Вонтлуш рассмеялся.
- Веселый ты человек, Чамча, - сказал он и хотел погладить меня «против шерсти».
- Пятерок? - спросил я, уклоняясь от его ласки. Вонтлуш покачал головой, но на этот раз уже мрачно.
- Пять десяток?
- Нет.
- Полсотенных?
- Нет, пять красненьких.
- Ско-о-о-лько?
- Пять красных, или, выражаясь иначе, сотенных.
- У тебя грипп, - сказал я.
- У меня нет гриппа. Это примерно столько и должно стоить!
- Ущипни себя, не спишь ли ты! - предложил возмущенный Засемпа.
- Щипай себя сам, - невозмутимо отозвался Вонтлуш.
- Это же обдираловка, черный рынок! - взорвался Слабый.
- А ты думал, что пришел в гастроном? - сказал Вонтлуш. - Здесь черный рынок.
Мы переглянулись. Мы ведь и в самом деле предлагали незаконную сделку.
- Все же ты, Вонтлуш, должен считаться с нашими возможностями. Где же нам взять пять сотенных?
- А разве это дорого? - рассмеялся Вонтлуш. - Всего по сотенной за гога. Продаю по дешевке. Если бы Жвачек узнал, что я продаю его за сотенную, он бы, честное слово, возмутился.
- Может быть, это и действительно стоит столько, - сказал Засемпа, - но для друзей ты должен применять сниженный тариф, даже на государственной железной дороге для нас тридцать процентов скидки.
Вонтлуш наморщил брови, с минуту над чем-то раздумывал и наконец сказал:
- Ладно, получите тридцать три процента скидки.
- Тридцать три процента?
- Да, и не гроша больше.
- Но это нас тоже не устраивает.
- А я иначе не могу. Себе дороже стоит, - заявил Вонтлуш. - Поэзия, братцы, это вам не бокс, она требует сил. А умственный труд меня утомляет. Вы только поглядите, как я выгляжу. - Сказав это, он оттянул кожу под глазами и выгнул рот подковкой.
Выглядел он действительно неважно. Под глазами у него были синяки.
- Что-то я не слышал, чтобы поэтам шло на пользу обжорство, - вмешался Пендзелькевич. - Папа говорит, что голод облагораживает художника.
- У твоего папы устарелые взгляды, - обиженно проговорил Вонтлуш. - Голодные поэты писали очень грустные стихи и умирали в ранней молодости. А я еще собираюсь пожить и создавать веселые произведения. Да, я хочу писать весело, а вот Шекспир говорит, что мои стихи пессимистические и отбивают охоту к жизни. Шекспир даже не доел второй завтрак.
- Да, это неприятно, - сказал Засемпа, - а может быть, ты перебросишься на музыку?
- Я бы попробовал, - сказал Вонтлуш, - но приличный духовой инструмент стоит тысячу злотых.
- А какой же инструмент тебя интересует?
- Я думаю, труба, - сказал Вонтлуш.
- А не мог бы ты удовлетвориться чем-нибудь поскромнее? - спросил я. - Например, губной гармошкой?
Вонтлуш покачал головой:
- Боюсь, что печаль мою в состоянии выразить только бас или в крайнем случае валторна.
- Ну тогда держись лучше стихов, - сказал я.
- Да, лучше уж сочиняй стихи, - грустно согласился Засемпа. - Твоя последняя цена?
- Ладно, поладим на трех сотнях - и это только для вас, - вздохнул Вонтлуш.
Мы горько усмехнулись.
- Что вы смеетесь? - обиделся Вонтлуш. - Да знаете ли вы, во что нам обошлось создание и испытание средств? Вы думаете это легко? Мне лично это обошлось в дополнительный год учения.
- Лишний год? - удивились мы.
- Испытание средства - это полный самоотречения труд. Поэтому я и остался на второй год в десятом. А вы еще торгуетесь!
Нам стало стыдно.
- Послушай, Вонтлуш, - сказал Засемпа, - мы тебе, не таясь, откроем, как обстоят дела. У нас имеется всего сорок семь злотых и десять грошей.
- Что?! - У Вонтлуша глаза полезли на лоб. Мы думали, что он обозлится, но он только рассмеялся.
- Идите - сказал он, - сматывайтесь поживее, иначе я лопну со смеху. Сорок семь злотых и десять грошей! За мое самоотречение, за муки второгодника!
Итак, все наши переговоры закончились бы полным крахом, если бы Засемпа не проявил вдруг удивительного присутствия духа.
- Погоди, Вонтлуш, - крикнул он, - если я не ошибаюсь, ты собирался продать нам полный комплект средств1
- Комплект средств? - смысл сказанного не сразу дошел до сознания Вонтлуша.