После «Петушков» завели «Обманула, провела», потом«По улице мостовой». Илья понемногу пришел в себя, начал поглядывать по сторонам. К его удовольствию, цыган слушали внимательно. Молодой купец Вахрушев, давно, оказывается, влюбленный в хорошенькую плясунью Аленку, старательнее всех вслушивался в пение. Его толстые, по-детски оттопыренные губы шептали вслед за цыганами слова песни. Довольная Аленка улыбалась, теребила кисти шали на коленях, сквозила лукавым взглядом из-под опущенных ресниц. «Дура», решил Илья, на всякий случай грозно посмотрев на Варькучтобы не вздумала так же. Но Варька даже не заметила его взгляда. Бледная от волнения, стиснув в пальцах бахрому шали, она с закрытыми глазами вела второй голос.
Трезвее остальных гостей казались Федул Титыч и рыжий Гречишников, пристроившиеся с бокалами шампанского на бархатном диванчике у стены. Они сумели даже сейчас, под пение цыган, завести деловой разговор. «Три баржи с тесом», «по осени причалят», «с Сольвычегодска вестей ждем» доносилось из их угла в перерывах между песнями. Яков Васильевич нахмурился, движением бровей послал к купцам Стешку. Та умело вклинилась между ними, блеснула зубами, повела хитрым черным глазоми в считаные минуты дела были забыты. Вскоре Стешка одной рукой прятала за кушак «красненькую», а другой махала гитаристам:
Эй, Ванька, Кузьма, идите сюда! Я для ихних степенств «Час роковой» петь буду!
Хозяин дома сидел во главе стола, низко опустив лохматую голову. Было непонятно, слушает он или нет. После каждой песни Яков Васильев почтительно спрашивал: «Чего послушать изволите?»но Баташев махал рукой: «Чего хочешь войте» Илья не сводил глаз с его широкоплечей тяжелой фигуры. Ему казалось, что хозяину совсем не весело. А раз так, то зачем было звать хор? Да еще приглашать гостей?
Молодой Вахрушев, качаясь, вышел из-за стола и направился к хору. Аленка, широко улыбаясь, встала ему навстречу:
Петр Ксенофонтыч, сокол мой поднебесный
«Сокол» довольно грубо сгреб ее в охапку, потащил к столу. Там, усадив девчонку себе на колени, потребовал:
«Верная»! Со свистом желаю! Яков Васильич, давай! Дрогнули гитары. Из второго ряда высоко и звонко взял Кузьма:
Ах ты, верная, да ты манерная,
Ты сударушка моя!
Хор подхватил. Аленка, спрыгнув с колен купца, поймала за концы шаль, пошла плясать. Вахрушев, расставив руки, пошел за ней. Перед глазами Ильи мелькнуло его красное, лоснящееся лицо с мутными глазами, влажные губы.
Ну, Петр Ксенофонтыч, да ты лучше цыгана! подбодрила его Аленка. Ну, давай, давай, сокол мой!
Тот, недолго думая, пустился под гитары вприсядку. Затрещал паркет, упала и покатилась по полу бутылка вина, но никто не обратил на нее внимания. Еще две цыганки рванулись со стульев, со смехом потащили плясать толстого Федул Титыча, а тот завопил дурным голосом: «Не губите, кромешницы!» Хор хватил еще веселее:
Как чужие женушкибелые лебедушки!
А моя, братцы, женаполынь, горькая трава!
Илья пел вместе со всеми, с интересом глядя, как скачут перед хором, подражая цыганам, баташевские гости. Гвалт стоял невероятный. Илья видел, как Баташев, встрепанный и мрачный, пытается заставить Настю выпить вина. Та сердилась, настойчиво отводила руку купца:
Иван Архипыч, грех вам. Сами знаетенельзя
Можно глядя в пол, без улыбки, хрипло говорил тот. Все можно, Настька, все, что хочешь. Пей, не то рассерчаю!
Не буду, отстаньте Митро!
Иван Архипыч, оставьте девку Не положено ей
Цыганки носились между купцами; посреди комнаты, блестя зубами, бесом вертелся Кузьма. Потный, запыхавшийся Вахрушев вытопал на паркете последнее коленце и в обнимку с Аленкой плюхнулся на пол в углу. Гречишников с Бажановым еще не сдавались и под подбадривающие вопли Кузьмы продолжали отплясывать «Барыню» с Глафирой Андреевной. Илья едва удерживался, чтобы не расхохотаться: уж очень потешно выглядели высокий, худой как жердь Бажанов и низенький, приземистый, похожий на яйцо Гречишников. Чтобы не упасть, оба цеплялись за Глафиру Андреевну. Царь-пушка стояла скалой, удерживая на ногах обоих кавалеров и поводя плечами в такт. Увесистый Федул Титыч умаялся не в пример быстрее и кулем свалился на диван, увлекая за собой хохочущую Стешку. Та с нарочитой заботливостью начала отпаивать купца шампанским:
Выпей, Федул Титыч, за мое здоровье А помнишь, что мне обещал? «Радужную» обещал подарить, все наши слышали! Выкупец, ваше слово миллиона стоит, неужели бедную цыганочку обидите?
Хозяин дома куда-то делся. Настя сидела за столом одна, переплетала растрепавшуюся косу. Наклонившийся к ней Митро что-то тихо говорил, Настя устало кивала в ответ. Илья покосился на Якова Васильича, украдкой поскреб голову. С тоской взглянул на плотно закрытые, задернутые бархатными гардинами окна. Во двор бы сейчас, прочь из духоты этой, вздохнуть во всю грудь
Скоро уж все, парень, шепнул кто-то рядом. Илья оглянулся и увидел запыхавшуюся Глафиру Андреевну. Она подмигнула ему:Видишь, уже скакать пошли, как черти. Верное дело, скоро перепьются да храпеть повалятся. Ох, боже мой, куда катимся Совсем повыродился народ. Раньше-то не то лучше было.
Не бурчи, Глашка, не бурчи, усмехнулся Яков Васильевич. И раньше пили.
Пить-то пили! вспыхнула Царь-пушка. Но до риз положения не уклюкивались! Раньше хоть господа были, а сейчас что? Толстосумы охотнорядские! Совсем стыд забыли! Виданное ли делодомой хор тащить, в своем дому водку пить и с цыганами буянить! Хочешь погулятьмилости просим в ресторан, со всеми гостями, и мы рады, и поем хоть до утра! Еще хочешьпросим к нам на Живодерку, сколько раз приезжали, и ночью даже. Всегда всем хором вставали и пели! А в доме у купца разве цыганам место? Надо же и порядок знать! У него ведь здесь и жена где-то Эдак твой Баташев скоро и в церковь цыган поведет! Вот ты, Яшка, все со мной споришь, а я точно говорюне в себе он. И раньше блажной был, а как из Сибири вернулсявовсе
Не наше дело, сквозь зубы процедил Яков Васильевич. Знаешь, сколько нам за эту ночь заплачено?
Знаю! отрезала Глафира Андреевна. Потому и сижу тут, как баба на самоваре.
Сейчас ты у меня еще и петь будешь.
Дородная Глафира Андреевна стремительно развернулась к хореводу, сверкнув глазами. Но Илья не успел услышать, что она думает по этому поводу. Входная дверь с треском распахнулась. На пороге появился Баташев. Гитары смолкли. Все головы повернулись к двери. Баташев качнулся, неловко схватился за косяк. Обвел гостей и цыган черными, налитыми кровью глазами. Хрипло сказал:
Нуиди! и с силой втолкнул в комнату молодую простоволосую женщину.
Она пробежала, согнувшись, несколько шагов, не удержавшись на ногах, упала на паркет. Ее ладонь попала в темно-красную лужу разлитого вина. Вскрикнув, женщина отдернула ее, вскинула голову. В серых испуганных глазах стояли слезы.
В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь всхрапыванием заснувшего на диване Матюшина. Цыгане замерли, как статуи. Яков Васильевич тихо выругался, отвернулся.
Из-за стола поднялся Федул Титыч. Несмотря на залитый мадерой сюртук и сбитую набок бороду, он выглядел внушительно и, казалось, даже протрезвел.
Иван Архипыч, не годится это. Ты здесь хозяин, но и честь надо знать. Бога побойся.
Меня учить, Федул Титыч?! нехорошо рассмеялся Баташев. Я в своем дому! И баба моя! Что хочу, то ворочу, и бояться мне некого! Желаю, чтоб она нам «Барыню» сплясала!
При этих словах Баташева разрыдалась. Она плакала отчаянно, закрыв лицо руками, тоненько приговаривая: «Ой, матушка» Серое платье было не застегнуто, и из-под него виднелась сорочка. Видно было, что муж стащил ее с постели и едва дал одеться. Худенькие плечи женщины дрожали. Светлые косы лежали, рассыпавшись, на паркете.
Гости Баташева были невероятно смущены. Гречишников и Фрол Матюшин, переглянувшись, направились к хозяину. До цыган донеслись их неуверенные увещевания:
Ну что ты, Иван Архипыч Ни к чему ведь это. Лизавете Матвевне здесь не место. Отпусти ее, сделай милость, да и нам пора уже.
Никто не поедет! вспылил Баташев, топнув ногой так, что затрещал паркет. Купцы попятились. Иван Архипыч заорал в голос:Без моего слованикто не поедет! Я ее, дуру, без гроша взял, так пусть теперь пляшет! А кто слово поперек скажетжизни лишу! Троих лишил, брата родного, Кольку, сгубил так нешто вас пожалею?! Вас, свиньи лабазные?! Мне бояться нечегослышите? Я людей убивал! Я в реке Иртыше тонул по весне, между бревнами сплавными Меня лошадь калмыцкая по степи три версты за ногу волокла Я на топорах с татарами на Каспии дрался Мне бога вашего на роду не написано! Не сметь мне указывать! Лизка, дура, пляши! Убью, кишки выну!