В томто и беда, что ты слишком хорошо владеешь собой, даже тогда, когда тобой собирается овладеть совсем другая личность.
Она рассмеялась. Ее волосы рассыпались по подушке. Он взял одну из прядей и поцеловал ее.
Будет жутко обидно, если ты после этого меня возненавидишь. Меньше всего мне бы хотелось тебя потерять сразу.
Все дальнейшее произошло просто и так же весело, как происходило все, что он устраивал. Знакомство с родителями или выезд за город. Ее отъезд в колледж и их веселая, легкая встреча опять в Атланте, год спустя, когда он и она после первого курса приехали домой.
Она почти не почувствовала боли, и лицо его лишь слегка напряглось. Он просил ее не закрывать глаз и все время смотреть на него. А та жуткая, раздирающая боль, о которой писалось в дамских романах, на самом деле была весьма незначительна. И когда все произошло, она не чувствовала ни особенного наслаждения, ни особенного отвращения. Хотя смутное разочарование боролось в ней с радостью от того, что некий барьер, отделявший ее от взрослой жизни, благополучно преодолен.
Они мило болтали около часа, он принес кофе, потом ближе к утру, они сделали это еще раз. И на этот раз боли не было, хотя он проникал глубже, и внизу живота было странное, не слишком приятное чувство. Но приятны были его прикосновения, жар его тела, его объятия.
Утром он отвез ее домой, она рухнула на кровать и заснула, а когда проснулась, вспоминала вчерашнее без малейшей тревоги, легко и счастливо.
Их роман так и продолжалсялегко и почти безразлично, ибо, хотя она ценила в Стиве его ум и легкость, он был от нее чрезвычайно далек как по кругу общения, по среде, так и по характеру. Этот роман не мог иметь никакого развития, и никакой болезненной тяги друг к другу они не испытывали. Так она поняла, что для нее возможен, помимо небывшей и только предполагаемой любви, еще один тип отношений с мужчинамиприятная обоим дружба без взаимных обязательств. Такими были все ее романы после Брюса.
А первое настоящее увлечение случилось уже тогда, когда она покинула Атланту и уехала в колледж, простившись со Стивом нежно и необременительно. Она знала, что он не ограничивается отношениями с нею, и не ревновала. Как можно было ревновать Стива?
Впрочем, иногда он поражался ее спокойствию. Никогда не негодовал,просто тихо изумлялся. Вот и сейчас, на прощанье, он сказал ей:
Слушай... Тебе что, ни капли не жаль расставаться со мной?
Ну почему же, Стив. Конечно, жаль. Мне даже будет тебя не хватать,ты доволен?
Вполне. Но почему ты никогда настолько не принимала меня всерьез?
А ты когданибудь чтонибудь принимал всерьез?
Ммм... Вероятно.
Что же это было?
Это была ты. Иногда.
Она усмехнулась:
Я же сказала, Стив. Мне будет тебя не хватать.
Мне тебя тоже,сказал он прежним, знакомым тоном.Когда тебе будет меня не хватать, ты будешь хватать когонибудь другого и тащить в постель. Только не шепчи ему в ухо «Стиви!»а то он обидится. Если, конечно, не будет моим тезкой.
Я тебе никогда ничего не шептала,улыбнулась она.
Нет, был грех,покачал он головой.Однажды ты прошептала: «Осторожнее, ты наступил мне локтем на прическу!»
Можешь быть уверен, больше я никому такого не шепну. Таких косолапых у меня, надеюсь, больше не будет.
Они поцеловались, как старые друзья, и она уехала навстречу своей первой настоящей любви, изза которой, собственно, все в ее здоровом и трезвом характере так причудливо менялось иногда.
...В колледже она долгое время чувствовала себя одинокой, но тогда, до Джона, она легче переносила одиночество. По комнате в кампусе она оказалась соседкой пухлой девушки с молочно-розовой кожей, бесцветными глазами и белыми ресницами. Ее звали Стефани, она писала странные стихи без рифм и размера (в поэзии Элизабет была чудовищно старомодна, и пределом ее вкуса оставался Лоуэлл). Стефани, невзирая на свою мирную и бесцветную внешность, была революционеркой решительно во всем. Она провозгласила нонконформизм главным принципом своей деятельности. На лекциях она появлялась крайне редко, всегда одевалась вызывающе легкомысленно, рисовала на лице и теле Бог весть что и называла это вивризмом. Кроме всего прочего, она однажды совершенно искренне предложила Элизабет заняться лесбийской любовью.
А ты когданибудь уже... делала это?в некотором испуге спросила Элизабет. Она вообщето любила Стефани, с ней было не скучно, но такое...
Нет, никогда,просто ответила Стефани, очень честная и неизменно прямая.Но, наверное, это забавно. Надо попробовать все, а друг друга мы по крайней мере достаточно знаем, чтобы не стесняться.
Знаешь, Стефани,отвечала Элизабет, покусывая нижнюю губу, чтобы не расхохотаться.Один умный человек сказал: я бы охотно стал гомосексуалистом или хоть раз попробовал бы, но для этого у меня слишком развито чувство юмора.
Они расхохотались, и пришлось ли Стефани на комто попробовать себяосталось загадкой. Однако постоянный парень у нее быллохматый, смуглый, всегда грязный, особенно Элизабет отпугивали его грязные ногти. Он тоже был из авангардистов. Его рисунками была увешана вся их комнатка в кампусе. Элизабет ничего в них не понималаи Стефани, скорее всего, тоже, но заходившим студентам долго и с наслаждением объясняла, почему это хорошо и почему по сравнению с этим плох, например, Дали или Пикассо.
Долгое времяпочти весь первый семестрЭлизабет считала, что такой экстравагантностью Стефани компенсирует свою внешнюю невыразительность, заурядность внешности. Но потом поняла: меньше всего она задумывалась над тем, как воспринимают ее окружающие. Для нее абсолютно естественно и органично было появляться в чем попало, сочинять стихи и любить своих абстракционистов. Точно так же вполне естественно было для нее и заняться любовью однажды прямо на лекцииесли это можно было назвать любовью. Элизабет, недостаточно искушенная в технической стороне дела и не испытавшая еще настоящего чувства, была потрясена, увидев, как во время скучнейшей лекции по античной истории Стефани нагибается к брюкам Уилла, их сокурсника и тоже не слишком чистоплотного субъекта (лектор, казалось, дремал и вещал сквозь дрему). Вскоре голова Стефани начала совершать вращения и колебания, послышался чмокающий звук,отвратительно, подумала Элизабет, отвратительно, никогда, никогда!с задних рядов с любопытством заглядывали, перегибаясь через их спины. Уилл гладил затылок Стефани. Наконец она подняла лицо. Элизабет с отвращением СМОТРЕЛА на ее влажный рот.
Именно Стефани познакомила ее с Виктором, выходцем из французской семьи, приехавшей в Америку в начале сороковых годов, кажется, чуть ли не сразу после оккупации Франции. Виктор не был авангардистом: он зашел к Стефани посмотреть работы ее приятелей, о которых был наслышан, и сдержанно, но резко и язвительно высказался о них, чем сразу расположил к себе Элизабет.
Это портрет брата,сказала Стефани, показывая небольшой картон, на котором рука ее экстравагантного друга вычертила несколько густо-красных овалов.Фигуративность, но очень крепко по колориту.
Будь я его братом,сказал Виктор,я сделал бы все, чтобы автор портрета максимально походил на свое произведение.
Знаешь, что написано на дверях «Прадо»?сказала Стефани довольно мирно. Авангардисты вообще довольно мирные ребята.Бережно относитесь к тому, что вам непонятно,это может оказаться произведением искусства.
Я слыхал другое,небрежно парировал Виктор.Если не умеешь рисовать, проведи по холсту черту, назови это «Настроение 36» и называйся авангардистом.
Что ж, Виктор,сказала Стефани.Твои вкусы вполне актуальны до конца прошлого века. Сноб бы сейчас уделал тебя, а я не стану. Пойди погуляй с Элизабет. Вы сойдетесь в симпатиях.
...Элизабет нравилось то, что он француз,она любила французскую литературу, французскую живопись и французскую кухню. Она любила Бреля, на которого Виктор молился и которого пел под гитару вполне прилично. «В Амстердамском порту»,пел он медленно и печально, и Элизабет не понимала слов, но видела неведомый Амстердамский порт, пьяных моряков, хохочущих девиц, видела дождь, бьющий в стекла кафе, и грязное у берега, туманно-серое вдали море за косой пеленой.