Друг Марка, которого звали Стив, носил футболку с надписью «Я дурак и ты тоже»,и понравился ей тем что умел играть на гитаре и разговаривать о чемто кроме этого их чертового спорта, и совместных попоек, которыми они почемуто гордились, и придурочных мотоциклов, на которых они мотались по пыльным дорогам, находя в этом нечто мужественное и романтическое. Марк вообще ни о чем говорить не мог, кроме своих проклятых мускулов. Ему было шестнадцать, и он говорил, что если он тридцать раз подтянется, то, значит, он способен тридцать раз толкнуть свой вес. У него была своя система тренировок, и странно, что помимо системы тренировок у него могли быть друзья. Стив тем более не походил на его друга, потому что спортом он интересовался мало, мотоциклу предпочитал отцовскую машину, которую водил с одиннадцати лет. И вообще он думал о карьере юриста, но при этом знал, кто такой Сэлинджер. Меньше всего Стив походил на «яппи». Ни пиджака, ни галстука, ни дежурной улыбки, ни заигрывания с собеседником с намерением купить его на комплименты, вытянуть как можно больше информации и употребить в какихто своих дурацких целях.
Стив много пил и делал это умеючи. Мэджи смешивала какойто свой коктейльчтото с оливками и чуть ли не с горчицей, но на вкус было недурно,Стив тянул его через соломинку, иногда небрежно остря. Он был явно поумнее остальных, и к нему ее потянуло сразу, но не всерьез, не так, как потом...словом, она выпила еще и поняла, что не будет против, пожалуй, если сегодня этот парень попробует спустить с нее трусы.
Ей было легко и отчаянно, и он почувствовал это, когда после третьего медленного танца поволок в свою машину и отвез к себе, где никого не было. Элизабет, достаточно пьяная к этому моменту, но довольно наблюдательная для своих шестнадцати,успела заметить, что Марк бросает ему вслед поощрительные взгляды, но Стив на них не отвечает, и это ей тоже понравилось.
В машине, на каждом перекрестке, у каждого светофора, он целовался с ней, охватывая ее губы своими, сухими и горячими, и обдавая запахом коктейля. В нем не было и тени той тошнотворной серьезности, которую она так не переносила и которой так боялась в людях, и потому ей нравилось, как он улыбается, как легко все делает, как легко ведет машину и как спокойно, чуть ли не подмигнув ей, он резко затормозил у своего дома, но не стал выходить из машины. Было пол-третьего ночи.
У тебя ктото есть?спросила она. Она ничего не боялась. Ей было интересно.
Нет; но чтото есть,усмехнулся он и, протянув к ней руку, расстегнул верхние пуговицы на рубашке. Она носила тогда мужские рубашки, которые, как ей казалось, подчеркивали худобу, прямоту и хрупкость ее фигуры.
Тогда Элизабет еще признавала лифчики. У Стива были теплые пальцы. Длинные, тонкие пальцы музыканта. Он погладил лифчик, забрался рукой за ее спину, осторожно расстегнул застежку. Она смотрела на него все с тем же любопытством. Пожалуй, все происходит несколько буднично. Она рассмеялась.
В чем дело?переспросил он, но без обеспокоенности, которая бы выдала закомплексованность юнца, с ответной улыбкой.
Слушай,произнесла она сквозь смех,тебе всегда приходится перед этим говорить о Сэлинджере?
Нет,он покачал головой.Иногда о Стивене Кинге.
Тоже ничего.
А иногда о «Секс пистолз». Но мой собственный секс-пистол на такие разговоры реагирует однозначно. Он вешает нос.
Как прекрасна была бы жизнь, если бы тебе не пришлось обременять себя беседами! Сделал знак, щелкнул пальцами, и если девушка согласнаона идет с тобой, а если нетты ищешь дальше...
Нет, это было бы невыносимо скучно.
Почему вдруг?
Видишь ли,он поглаживал ее сосок, не придвигаясь и не сводя глаз с ее улыбающегося лица.Одним нравятся акты, другимантракты. Однимпроцесс, другимрезультат.Он гладил ее грудь, легонько сжимая соски, и соски твердели под его рукой. Потом он расстегнул последние пуговицы на рубашке. Расстегнул пуговицу на джинсах. Она даже чуть сползла с сиденья, чтобы ему было удобнее. По-прежнему не придвигаясь, он теперь ласкал ей живот.
Тебе что, больше нравится в машине? Разве там не твой дом, да еще и пустой, как нарочно?
Мой. И мне не нравится в машине. Мне нравится вот так с тобой сидеть и разговаривать. А когда мы пойдем в дом, там все будет чужим для тебя. Чужая мебель, чужие запахи. Ты, чего доброго, пожалеешь, что приехала. У тебя даже в животе забурчит от неудовольствия. Я не хочу сейчас все ломать. Я хочу с тобой сидеть и разговаривать. Ночь длинная.
А если, допустим, я голодна?
Я тебя, допустим, накормлю.
Сколько тебе лет?
Семнадцать.
И откуда ты успел всего этого набраться? Наглости, информации, опыта?
Это все лежит под ногами. И потом, я же присматриваюсь к миру. Для юриста это нелишне.
А если я тебе скажу,он уже запускал руку ей в трусы, касался волос,если я скажу тебе, что у меня сегодня мои ежемесячные проблемы и в том месте, к которому ты подбираешься, стоит «тампакс»?
Будь я чуть более циничен, я бы пообещал тебе затолкать его поглубже.
Ну,она рассмеялась, оглядывая его,судя по твоему виду, оченьто далеко ты его не затолкаешь.
Ну,сказал он,после такого ответа, пожалуй, я сделал бы вот что...
Он вышел из машины, захлопнул дверцу, открыл дверь с ее стороны и, когда она попыталась ступить на землю, резко подхватил ее на руки.
Марк может тебе позавидовать,шепнула она ему на ухо.Ты с легкостью толкаешь пятьдесят пять килограмм.
Маркидиот,сказал Стив, неся ее к дому.Все идиоты. Один я лапонька. Я чудо. И ты лапонька,он отпер дверь, предварительно опустив Элизабет на землю, и легонько подтолкнулвходи. Сам он шел за ней.
Света я не зажигаю,сказал он.Так веселей. Представь себя в замке. Летучие мыши, паутина, старые винные бочки. Ты спустилась в подвал или поднялась на чердак, уж не знаю, чтобы изменить мужу с шутом.
В своей комнате он включил торшер. Это была небольшая комната с узкой кроватью.
Все предусмотрено,сказал Стив.Смотри сюда.
Он чтото такое нажал в изголовье, повернул в ногахи кровать раздвинулась по меньшей мере вдвое.
Элизабет с уважением посмотрела на него.
Боюсь, я тебя разочарую,сказала она с усмешкой.Если бы в в своей жизни узнала столько, сколько узнала и увидела эта кровать,тогда другое дело. Но сейчас, боюсь, я тебе малоинтересна.
С тобой весело.сказал Стив.И ты не дура. Чего еще надо? Ложись, я сейчас,и он вышел в соседнюю комнату.
Он вернулся голый, и Элизабет приятно удивилась стройности его тела. Сама она ограничилась тем, что сняла лифчик и рубашку, но Стив сел на кровать (Элизабет впервые так близко видела мужскую наготу) и стянул с нее сначала джинсы, а потом трусики. Ни стыда, ни смущения она не чувствовала. Он все делал играючи, и в этой игре, легкости, может быть, скрывалась тайна его обаяния. Возможно, мелькнуло в ее голове, для дебюта оптимален именно такой вариант?
Он осмотрел ее внимательно и любовно, сак художник осматривает модель. Потом лег рядом и обнял. Она не противилась. Ей было приятно его тепло, его улыбка у самых ее губ, его веселый шепот:
Скажи... я не ошибаюсь, для тебя это первый раз?
Как ты догадался?
Стоит протянуть руку к какойнибудь из наших девчонок, из тех, которые вьются вокруг Марка,они сами в ответ начинают кидаться тебе на шею. Скука смертная. Тыдругое дело. Я подумал, что это зависит либо от характера, либо от неопытности. Прости, если я ошибаюсь, но мне бы такое заблуждение только польстило.
У меняи от характера, и от того, что ты имеешь в виду.
Черт побери, это очень досадно.
Отчего же? Ты падаешь в обморок от вида крови?
Дело не в этом. После этого, скорее всего, женщина или безоглядно влюбляется, или до конца дней ненавидит. У тебя не такой характер, чтобы безоглядно влюбиться, да и я не тот тип, в каких безоглядно влюбляются. Остается предположить, что я стану тебе противен.Он целовал ее в губы мелкими, частыми поцелуями, и они тоже были приятны ей, но она не находила в себе ни сил, ни желания расслабиться до конца. Слишком ироничен и легок он был.
Не станешь, я приму к этому все меры. Если ты до сих пор не стал мне противен,дальше я какнибудь овладею собой.