...В августе сорок первого отец уехал в Сибирь с филиалом завода; просился на фронтне взяли, он был нужен на производстве. Илью тоже не взяли, сказали: придет очередьвозьмем, и, чтобы не терять времени, он поступил работать на отцовский завод учеником слесаря.
Мастер Сергей Ларионыч, давний приятель отца, уверял Илью:
Погоди еще, твой век долгийнавоюешься. А здесь войны не меньше, чем там.
Сергей Ларионыч тоже был замоскворецкий, жил с раннего детства на Житной, примерно с того же самого времени знал отца Ильи. Только, как говорил Сергей Ларионыч, жизнь у них начиная с семнадцати лет катилась по разным рельсам: он остался на заводе, стал мастером, а отец поступил на рабфак, оттуда в институт и, окончив его, вернулся на свой завод.
Тогда мы вновь подружились, хотя стояли не на равных,говорил Илье старый мастер.Твой отец стал начальником производства, а я, как видишь, выше мастера не поднялся.
Он многому научил Илью за те недолгие месяцы, что Илья проработал на заводе, перед тем как уйти на фронт. Первым деломвключать станок мягко, не рывком, как это нередко делали многие новички.
Имей в виду,поучал Сергей Ларионыч,станок, он тоже все как есть понимает. И за добро всегда добром же ответит. Будешь с ним по-хорошему, будешь щадить его, содержать в чистоте и в порядке рабочее место, не запускать, а вовремя ремонтировать, прислушиваться к его ходу вот так же, скажем, как доктор к сердцу человеческому прислушивается, смазывать да чистить его почаще, глядишь, он у тебя подольше прослужит, а будешь спустя рукава относиться, словно мачеха к немилой падчерице, он у тебя в самый неожиданный момент откажет. И захочешь, не сумеешь повернуь по-своему...
Сам Сергей Ларионыч относился к станкам в цехе словно к живым, одухотворенным существам. Некоторые ученики подсмеивались над ним, кое-кто даже считал, что мастер малость не в себе.
Когда Илья уходил на фронт, он проводил его до военкомата, долго стоял на улице, ожидая, пока выйдут будущие фронтовики, отправятся на вокзал.
Илья шагал в длинной колонне своих ровесников от Калужской площади до Комсомольской площади.
То и дело оборачивался и тогда позади, где-то в толпе различал в толпе лицо старого мастера.
Сергей Ларионыч в конце концов отстал возле Смоленской.
Сперва Илья попал на Калининский фронт, потом под Ленинград.
Ему повезло: ни разу не ранило, даже легкая контузия миновала его. Он так и писал отцу в Сибирь: «Я у тебя неуязвимый, для пуль и мин непробиваемый...»
Отец писал ему пространные письма на фронт, писал, что гордится им, что надеется после победы снова увидеться, что он вкалывает с утра до ночи, а иногда даже ночью приходится вкалыватьвыполнять заказы фронта.
Только о том, что женился, отец не написал. Решилсообщит позднее. О таком событии сообщить никогда не поздно.
Илья вернулся домой почти сразу после победы. Он уже знал о женитьбе отца, о том, что его мачеха коренная сибирячка и что отец решил осесть там, как он писал, до самого своего конца, на остатние годы.
«Что ж,решил Илья.Пусть лучше так. А то бы мы жили все вместе, втроем, вдруг не ужились бы?»
Он поступил учиться в станкоинструментальный институт на вечернее отделение, днем работал в том же самом цехе, где до войны работал отец.
Во дворе завода напротив заводоуправления находился четырехэтажный дом с одинаковыми занавесками на окнахголубого ситчика в белую полоску. Это был профилакторий, здесь многие рабочие отдыхали после работы, одним была прописана врачами физиотерапия, другиехолостякинуждались в регулярном питании.
Илья как-то решил для интереса побывать в профилактории.
Была поздняя осень, что ни деньдождь со снегом, слякоть, холодная изморозь.
Не захотелось идти домой, может быть, и вправду переночевать в профилактории, в тепле, благо и ходить-то далеко не надо?..
В первый же вечер он познакомился с докторшей Адой Львовной. Маленькая, подвижная, быстрая. Черные влажные глаза, темные волосы, курносый нос. Смешная? В общем, да, но в то же время чем-то привлекательная, может быть, черными глазами, как бы омытыми дождем, белозубой улыбкой, даже курносым носом. Смотрела на него снизу вверхон же был чуть ли не в полтора раза выше ее ростом, командовала:
Хватит читать! Примите ванну с сосновым экстрактом, и спать до утра.
Слушаюсь,отвечал он. Было забавно покоряться этой малявочке, слушать ее повелительно звучавший голос, глядеть в строгие влажные глаза.
Профилакторий их завода был одним из лучших во всем районе, даже завоевал переходящее знамя в соцсоревновании. И потому в заводском клубе был устроен вечер, и в президиуме сидели врачи и сестры профилактория, Ада Львовна делала доклад.
Сильным, хорошо поставленным голосом она перечисляла передовые методы лечения, применявшиеся для поддержания и восстановления здоровья производственников.
Так и говорила:
Для поддержания и восстановления здоровья производственников мы применяем ванны с сосновым экстрактом, физиотерапевтические методы, облучение кварцем и УВЧ.
Ей долго охотно аплодировали, рабочие любили строгую свою докторшу, хотя иные и подшучивали над ее ростом, начальственным, не терпящим возражения тоном, неприступным выражением лица. Кое-кто пробовал за ней поухаживатькуда там, неумолимо обрывала при первой же попытке.
Тезка Ильи, прозванный за огромный рост и могучую стать Ильей Муромцем, не на шутку влюбился в нее. Несмотря на несокрушимое свое здоровье, терпеливо просиживал никак не меньше часа в ванне с сосновым экстрактом и по очереди принимал физиотерапевтические процедуры, начиная от гальванического воротника, кончая кварцевым облучением.
Пышущее здоровьем краснощекое лицо его стало смуглым от кварца, глаза на загорелом лице казались небесно-голубыми.
Как, лучше себя чувствуете?спрашивала Ада Львовна.
Лучше,вздыхая, отвечал Илья Муромец и протягивал руку Аде Львовне.Разрешите в знак благодарности пожать вашу руку, доктор...
Маленькая энергичная ладонь Ады Львовны тонула в его мощной лапе, он осторожно сжимал хрупкие пальчики.
Однажды поделился с Ильей Громовым:
Я на ней хоть бы сразу женился, прямо сию же минуту...
А она к тебе как?спросил Громов и вдруг поймал себя на том, что с некоторой, удивившей его самого боязливостью ожидает ответ Ильи Муромца.
Да никак,с горечью ответил Муромец, и Громов ощутил внезапно такой прилив радости, что еле сдержался, чтобы не запеть во все горло.
В тот же вечер после работы он отправился в профилакторий, хотя, по правде говоря, надо было посидеть в библиотеке за книгами, приближалась зачетная сессия, одна из последних, к весне он должен был закончить институт.
Ады Львовны, как на зло, не оказалось на месте. Он обошел весь дом, побывал в процедурной, в зале отдыха, заглянул во врачебные кабинеты, ее не было видно.
Спросил Илью Муромца, который, конечно, тоже являлся в профилакторий после смены:
Что это нашей докторши не видать?
Уехала,ответил Илья Муромец.
Куда уехала?
Да у нее два дня отгула.
Спустя два дня Громов встретил Аду Львовну на заводском дворе.
Мы тут соскучились без вас,сказал, подойдя ближе.
Вот как?холодно спросила Ада Львовна. Помедлила немного, потом сказала:Если хотите, проводите меня сегодня домой.
«Если хочу!»чуть было не воскликнул он, но внешне сдержанно спросил:
В котором, прикажете, часу?
Что-нибудь в девять.
В половине девятого он уже стоял возле подъезда профилактория, ожидая ее. Она возникла внезапно, вдруг очутилась рядом с ним, с независимым видом взяла его под руку.
Уже крепко лег снег на землю, приближался конец декабря.
Громов старался идти вровень с Адой Львовной, а это было нелегко, он привык шагать широко, размашисто, ее маленькие ножки едва поспевали за ним.
Она жила далеко от завода, в Сокольниках, по дороге рассказывала ему, что вместе с нею проживает ее крестнаядревняя старуха, ворчливая и брюзгливая, впрочем, добрая душой...
Потому я на нее и не обижаюсь,сказала Ада Львовна.Ведь онаединственный близкий мне человек на всем свете.
Дом, в котором жила Ада Львовна, был, в сущности, не дом, а ветхая от времени дача, вся в резных башенках, с наличниками над окнами, с цветными стеклами, выложенными над верандой, обнесенная полуразвалившимся забором.