Однажды не успел он прийти, как Эрна Генриховна сразу же пожаловалась: во всей квартире неожиданно испортились телевизорыни на одном нет изображения.
Он мигом сообразилвсе дело в коллективной антенне, что на крыше, не поленился и не постеснялся соседей, полез на крышу, увидел, антенна и в самом деле лежит на боку. Выправил ее, поставил на место.
Мне, право же, немного совестно,призналась однажды Эрна Генриховна.Ты и так устаешь за целый день, приходишь ко мне отдохнуть, а тут я на тебя нагружаю тысячу дел...
Он только улыбался в ответ и потирал ладонью голову.
Он никогда не ныл, не жаловался, не старался вызвать к себе сочувствия и так же не признавал всякого рода любовных объяснений. Эрна как-то сказала ему:
Я тоже человек в достаточной мере сдержанный, но не до такой степени, как ты!
Он спросил:
Чем же моя сдержанность отличается от твоей?
Она промолчала. Как-то неловко было признаться, что она так и не знает, как же он относится к ней: любит ли ее, или все это просто от нечего делать...
Впрочем, с другой стороны, ей казалось, что он не может, даже не умеет относиться легко, несерьезно и ходить просто от нечего делать...
Однаждыбыло это в воскресенье утром, когда он не работал, а она только отдежурила в больнице,он явился к ней, сказал:
Поедем со мной в одно место...
Какое такое место?спросила Эрна Генриховна.
Потом узнаешь.
Вдруг перебил себя, спросил торопливо:
А ты еще не успела поспать после дежурства?
Она ответила:
Почему же? Успела, но...
Он повторил:
«Но», что значит «но»?
Еще бы минуток двести...
За чем же дело стало?
Она нахмурилась:
Надо же было белье намочить!
Когда ты намочила?
Вчера утром. А сегодня надо непременно выстирать, как тебе известно, ванна у нас не отдельная, а коммунальная...
Известно,сказал он.Вот что, ложись-ка поспи. Авось после придумаем что-нибудь...
Скажи кто-либо Эрне Генриховне, что она будет не только слушаться какого-то постороннего мужчину, но и с радостью подчиняться ему, она бы ни за что не поверила. Но сейчас, мысленно дивясь собственной покорности, сказала:
Ладно...
Правда, сильно хотелось спать, как нарочно, ночь выдалась трудная, вплоть до самого рассвета все время привозили больных.
Она проснулась разом, в один миг, будто кто толкнул ее. Ясный день смотрел в окно, тихо сыпал снег с неба, время от времени над крышей соседнего дома пролетали птицы, голуби, что ли, а может быть, вороны...
Эрна Генриховна потянулась, сладко, со всхлипом, зевнула. До чего хорошо себя чувствуешь, когда выспишься, кажется, добрый десяток лет с плеч долой...
Ну и здорова же ты спать,сказал Громов.
Она приподнялась на диване. Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула, барабанил пальцами по своей коленке. А на столе, у нее расширились глаза, на столе стоят чашки, молочник, чайник, накрытый стеганой «бабой», на проволочной подставке, в сковородке скворчит яичница, на блюдечке нарезаны ломтиками помидоры, соленый огурец, зеленый лук. В плетеной вьетнамской хлебнице хрустящие хлебцы, рядом вазочка с медом.
Изволите вставать, мадам, или подать вам завтрак в постель?спросил Громов.
Еще чего!
Эрна Генриховна проворно вскочила с дивана, сдернула с гвоздя полотенце, отправилась в ванную ополоснуть лицо и руки.
Но почти тут же вернулась. Спросила:
Что это значит?
Что значит?
Ты что, выстирал белье?
А что в этом такого особенного?отпарировал он.Я и на рынок успел сбегать, и в булочную, как видишь.
Вижу,сказала Эрна Генриховна, усаживаясь за стол и разламывая пополам хрустящий хлебец.
Тебе чаю налить?спросил Громов.
И себе тоже,сказала она.Кстати, как мои соседи? Должно быть, изрядно потешались над тобой?
Пусть их,ответил Громов.Если их это хотя бы в какой-то степени веселит, пусть радуются...
«Почему ты такой?думала Эрна Генриховна, глядя на Громова.Почему вдруг случился в моей жизни? Добрый, неназойливый, невздорный, даже по-своему красивый, во всяком случае, красивее меня, это уж наверняка».
А теперь,сказал он,поехали в одно место.
Куда хочешь,сказала Эрна Генриховна, снова поражаясь собственной покорности.
Они вышли в коридор, и тут же им повстречалась Ирина Петровна. Вежливо пожелала Эрне Генриховне доброго утра, потом сказала, понизив голос:
По-моему, он у вас настоящее сокровище!
Неужели?суховато спросила Эрна Генриховна.
Еще бы! Чтобы мужчина умел так стирать, так выжимать белье, это просто чудо! Вы не находите?
Нахожу,невозмутимо отозвалась Эрна Генриховна.
Громов открыл дверцу своих «Жигулей».
Прошу вперед, на привычное место.
Эрна Генриховна села, накинула на себя ремень.
Куда едем?
Много будешь знать, скоро состаришься.
Я и так уже достаточно старая,сказала она.
Ну не до такой степени.
Они перебрасывались короткими шуточками, а машина между тем набирала скорость, ехала все дальше, в Замоскворечье, потом остановилась в одном из тихих, заросших деревьями переулков.
Оба вылезли из машины, он взял Эрну Генриховну под руку.
Гляди,сказал.
Круглый скверик, тополя, запорошенные снегом, низенькая железная ограда.
Можешь себе представить, тут был наш дом...
Вот здесь, на этом самом месте?спросила она.
На этом самом месте.
...Да, здесь был дом, в котором он родился и прожил долгие годы.
Сколько миллиардов шагов исходил он по этому тенистому замоскворецкому переулку? Не сосчитать.
У них была просторная угловая комната, два окна, из окон виднелся старый купеческий сад. По весне залетали в окна радостно гудевшие шмели и пчелы, а в июле белый тополиный пух так и вился под потолком, оседая нежными пушистыми островками на полу, на стульях, на подоконнике, на столе...
Да сих пор звучит иногда в ушах мамин голос: «Илюша, домой, обедать...»
А он во дворе, гоняет с ребятами мяч и ухом не ведет.
«Илюша,взывает мама.Где же ты?»
Он не любил ходить с мамой. Боялся, что подумают о нем: девчонка, мамсик, маменькин сыночек. Чуть ли не со слезами просил ее: «Не ходи рядом...» Лишь позднее, когда не стало мамы, вдруг осознал, как много она значила для него, как пусто и холодно стало без нее дома.
В сорок первом в начале июля он стоял вместе с отцом на улице, провожал взглядом ополченцев, шагавших мимо с автоматами за плечами.
Они все шли да шли, пожилые, молодые, даже и вовсе, как ему казалось, старые, уходили на войну.
Война. Неужели война? А ведь совсем недавно, на прошлой неделе, был выпускной вечер в школе, и он, Илюша Громов, окончивший десятилетку, танцевал с Марьяной Колесовой, и Марьяна, чуть кривя красиво очерченные свежие губы, говорила:
А ты неплохо танцуешь, вот уж никак не ожидала...
Почему это ты не ожидала?спрашивал Илюша.Ты вообще, я считаю, меня недооцениваешь...
Кто? Я?удивлялась Марьяна.Ну, знаешь, дорогой мой...
Она не пыталась скрыть от него, что он ей нравится. А он был влюблен в нее выше головы.
И кто знает, как бы оно все пошло, если бы не война...
Странное дело! Должно быть, справедливо говорят, что нельзя встречаться спустя годы с прошлой любовью.
Он на самом деле ощутил справедливость этих слов: минуло много лет, он уже был женат, как-то спешил к себе на завод, и она встретилась ему. Она, Марьяна.
Первая остановила его, а он ее не узнал. Смотрел удивленно на дебелую, хорошо откормленную тетку с розовым щекастым лицом.
Потом узнал наконец, мысленно поразился, сказал:
Сколько лет, сколько зим и весен...
А она вдруг вся поникла, загрустила, щуря некогда яркие, а теперь потускневшие, как бы вылинявшие глаза.
Ты же меня не узнал, не спорь, не уговаривай...
Он молчал, чего же тут говорить? Разве сравнить Марьяну теперешнюю с той хрупкой насмешливой светлоглазой девочкой?
Так и расстался с ней на шумном уличном перекрестке, ни о чем толком не узнав, не поговорив как следует.
Она спросила напоследок:
Танцевать еще не разучился?
Он махнул рукой:
Какие там танцы...
В самом деле, до танцев ли ему было тогда!