Долгое время после известия о гибели отца мать все не верила, что его нет в живых. Тем более что в извещении было сказано, что отец в боях за город Лугу был ранен и скончался в Гатчинском госпитале. Мама надеялась, что он, может быть, выжил, поправился и вот-вот придет домой.
Как-то я пришел домой в увольнение. Матери не было. Соседи сказали, что она с тетей Дашей на крыше. Мама с 1944 года работала с напарницей Дарьей Григорьевной кровельщицей.
Поднялся на крышу, смотрю, как мама ловко перестилает железную кровлю. Быстро работает большими ножницами, молотком. Вдруг она поглядела вниз и ахнула.
Витя, отец приехал! И за сердце рукой.
Где, мама, где?!
Посмотри на нашу площадку, вон он стоит!
Вижу: на площадке нашего этажа стоит военный с вещевым мешком за плечами. И у меня сердце остановилось. Он, думаю, папа!
Кинулся по лестнице вниз, одним махом проскочил два двора и на одном дыхании взлетел на третий этаж. И вот я на площадке.
Действительно, стоит военный. Звонит в нашу квартиру. Но это был не мой отец, а другой человек. Должно быть, на мне не было лица, так как незнакомец спросил, что случилось. Я, собрав всю свою волю, чтобы не разрыдаться, объяснил, что обознался, и спросил, к кому он идет. Тут выяснилось, что он муж нашей соседки Ирины Головань, вернулся с фронта. У нас действительно после блокады жили женщина с девочкой. Женщина работала журналисткой. Ей предоставили одну из наших комнат, в которых мы жили после переселения с прежней квартиры.
Мама несколько лет ждала отца и лишь тогда поверила, что он погиб, когда я отыскал его могилу.
Я несколько раз ездил в Гатчину, но не находил могилы отца. Помог мне товарищ по училищу Якобсон. У его родителей в Гатчине была дача, и вот однажды Якобсон сообщил мне, что нашел могилу. Надо было ехать в Гатчину. Я добрался туда на отцовском велосипеде. Скромный деревянный обелиск со звездой, под звездой фанерка, а на ней чернилами выписаны семь фамилий, в том числе и отца: «Красноармеец Петр Иванович Иванов, год рождения 1907, дата смерти 23 февраля 1944 года». Поплакал на могиле. Вокруг никого нет. Решил заказать дома металлическую планку и прикрепить ее вместо фанерки.
На обратном пути по неосторожности чуть не разбился. Последние километры я еле тянул. И вот при подъеме на Пулковские высоты прицепился к одной из досок, которые вез грузовик. Все шло хорошо, но при спуске грузовик развил большую скорость, я же растерялся и выпустил доску. По инерции я, обогнав грузовик, стремительно помчался вниз. Все обошлось бы благополучно, не попадись мне на пути рельсы железнодорожного переезда. В одно мгновение я вместе с велосипедом взмыл в воздух. Падали же мы порознь в разные места. Я отделался легкими ушибами, а переднее колесо стало похоже на цифру восемь. Весь остальной путь от Пулковских высот до дома уже проделал пешком, катя велосипед рядом.
Металлическую планку я сделал, но, когда через неделю приехал в Гатчину, к своему ужасу, не нашел могилы отца. Все фанерки с надписями были сняты и обелиски стали безымянными. Пошел в горвоенкомат, в горисполком. Поднял шум. Мне объяснили, что в Гатчине будет создано мемориальное кладбище, что все фамилии помечены в плане и будут выбиты на граните. Не успокоившись, я написал в «Правду». Ответ пришел из Гатчинского горисполкома. Меня пригласили приехать через год, чтобы убедиться, что все сделано, как надо.
Через год я приехал в Гатчину. Там был поставлен памятник, по сторонам которого были прикреплены белые мраморные плиты с именами павших воинов. Среди них я отыскал и фамилию отца.
Через несколько лет братское кладбище вновь перестроили. Теперь там горит Вечный огонь, в День Победы проводятся траурные митинги. Народ чтит своих героев.
Летнюю морскую практику нахимовцы проходили на Ладоге. И как когда-то, в годы войны, я снова держал путь от Осиновца в Кобону. Но теперь Ладога плескалась тихая и спокойная. Светило долгое летнее солнце. Не было ни атак вражеских самолетов, ни артиллерийских обстрелов. И шел я не на «Чапаеве», а под парусом на барказе. Трудно было унять волнение. Воспоминания наплывали одно на другое
Низкий поклон тебе, Ладога!..
ЧАСТЬ 2Нахимовцы
Вместо пролога
Нас было сто двадцать,
Нам было по десять и по
пятнадцать.
Дети войны и крестники
флота,
Мальчишек-нахимовцев третья рота.
Стихов не пишу. Но эти строчки возникли сами, когда положил перед собой стопку бумаги, закрыл глаза и попытался увидеть далекое и невозвратимое
Парусный кораблик на невысоком шпиле бело-голубого дворца Мачты учебной шхуны «Учеба», строгий частокол труб крейсера «Аврора» Стриженные под нуль мальчишечьи головы, флотские воротники на худых спинах.
Урок танцев. «Встаньте в третью позицию!.. Вальс! И-раз-два-три, раз-два-три». Мальчишки, пережившие ад блокады, смолившие махру, умевшие при случае завернуть семистопным и трехэтажным ямбом, разобрав друг друга по парам, послушно скользили в танце. Правило было жесткое: двойка по танцам в четверти забудь про поездку домой на каникулах
А вот плац. И снова те же «раз-два-три!». Но это уже не вальс. Строй мальчуганов в бескозырках с бантами на лентах рубит печатный шаг, что есть сил в детских ногах.
А баржи с дровами? Разве забудешь дровяные, картофельные, овощные авралы. Мы сами квасили в чанах капусту на зиму, мыли спальни и классы.
«Альма-матер» обычно эти слова произносят с иронической улыбкой. Для нас же, ребят без отцов и матерей, нахимовское училище и в самом деле было «матерью-кормилицей».
Шесть лет мы провели в его стенах. Шесть лет и днем и ночью мы были вместе: спали, ели, учились, работали. За эти годы мы сроднились, как братья. Ведь у нас не было преимуществ друг перед другом ни в еде, ни в одежде, ни в комфорте. Любовь к другу, уважение к товариществу, чувство локтя и взаимной поддержки пожалуй, главное, что мы вынесли из стен училища. И еще любовь к морю, любовь к Родине, готовность отдать за нее жизни воспитали в нас педагоги во флотских погонах.
В нашей стране было три нахимовских военно-морских училища. Сначала в 1943 году открылось училище в Тбилиси, затем в 1944-м в Ленинграде, и в сорок пятом в Риге. Но с 1956 года осталось лишь одно училище в Ленинграде, которое существует и поныне.
Создание нахимовских и суворовских училищ это целая страница в истории нашей страны. В тяжелую для Родины пору, в разгар войны партия и правительство думали и о судьбах тех детей, отцы которых погибли на фронтах.
Вскоре после того, как Ленинград был полностью освобожден от вражеской блокады, Ленинградский горком ВКП(б) и Народный комиссариат Военно-Морского Флота обратились с просьбой к правительству открыть нахимовское училище в Ленинграде. 21 июня 1944 года Совет Народных Комиссаров СССР принял постановление об открытии в городе Ленина нахимовского военно-морского училища. В вестибюле здания, около знамени училища вывешен полный текст этого постановления. В нем, в частности, говорится:
«Удовлетворить просьбу Ленинградского городского комитета ВКП(б) и Наркомвоенморфлота о создании в городе Ленинграде в 1944 году Нахимовского Военно-Морского училища на 500 воспитанников для устройства, обучения и воспитания сыновей воинов Военно-Морского Флота и Красной Армии и партизан Отечественной войны, а также сыновей советских и партийных работников, рабочих и колхозников, погибших от рук немецких захватчиков».
Училище было названо в честь выдающегося адмирала русского флота Павла Степановича Нахимова героя Наварина, Синопа и Севастополя. Для многих поколений моряков его служба, верность долгу, преданность Родине стала примером. Павел Степанович прожил сравнительно короткую жизнь всего пятьдесят три года, из которых тридцать пять провел в море. Отдавая себя полностью флоту, Нахимов так и не успел обзавестись семьей. Занимая высокое положение, не чурался простого народа. Жил очень скромно, тратил на себя мало, остальные деньги раздавал нуждающимся матросским вдовам, сиротам и инвалидам.
Нахимов любил матросов. Не раз говорил, что матрос есть главный двигатель на военном корабле. В одном из приказов по флоту во время Севастопольской обороны 18541855 годов он писал: