Качели номер 16
Их было восемь. Они стояли около качелей номер 16, образуя круг на песке. Скорбные. Сгорбленные. Некоторые плакали. Некоторые обнимали друг друга и гладили по спине, утешая. Мы сидели чуть поодаль и исподтишка разглядывали их.
В центре круга стояла дородная афроамериканка с толстой книгой. Она что-то читала собравшимся вокруг нее. Вероятнее всего, Библию. Слов мы не слышали, но ее фигура и руки, держащие переплет, и взгляд, обращенный то в книгу, то к скорбящим, говорили за себя.
Факт. Секта, сказал Марик.
Это почему? удивилась я.
Да знаю я такие секты. Собираются вот так, как эти, доводят себя до исступления молитвами и рыдают, заламывают руки
В этот момент один из стоящих в круге упал на колени.
Мы вздрогнули.
Ну! Что я тебе говорил? Сектанты!
Мне стало зябко, и я почему-то вспомнила про черную бандану, которую надела сегодня утром, собираясь на завтрак.
Может, пойдем отсюда, а, спросил Марик. Погуляем по берегу. Чего тут сидеть?
Не Давай посмотрим, чем кончится, сказала я.
Присутствие смерти пугало, но в то же время завораживало и приковывало к месту. Людиудивительные существа: боятся ее, однако завидев ритуальные приметы, как мотыли летят на огонь, не в силах совладать с щекочущим нервы интересом. Приблизившись, они как вкопанные стоят и смотрят, смотрят, жрут глазами свидетельства катастроф, размазанные по асфальту кровяные подтеки, закрытые простынями недвижные тела. И что поразительношепчут друг другу: «Не смотри туда!», кидая напоследок вороватые взгляды, зудящие любопытством.
Тем временем солнце ввалилось в полдень и стало печь макушку. Я обхватила голову руками и, стараясь поддерживать разговор с Мариком, украдкой смотрела на стоящих поодаль. Их горе становилось все более и более очевидным. Все они теперь стояли в обнимку, поникнув головами.
Слушай, Ма-ар, а может, помер кто?
Может, и помер.
Марик лежал на песке и отчаянно жевал конфету «сломи челюсть!».
Может, и помер. Наверное, солдат какой-нибудь.
Солдат?
Ну да. Из Ирака. Их, знаешь, как часто привозят хоронить родителям! Война-то в разгаре
Мы помолчали. Я медленно пересыпала горсть песка из правой ладони в левую, наблюдая, как с каждым разом его становится меньше, несмотря на мои старания пересыпать все количество, не теряя ни крупинки.
Нет. Я думаю все жеэто секта, сказал Марик. Слушай, а еще «челюсти» остались?
Посмотри в сумке. Вроде да.
О! Есть еще одна!!! обрадовался Марик. Он проворно развернул конфету и засунул ее за щеку.
Я когда в церкви работал в Белоруссии, таких зверских историй наслушался! Сектанты собираются на частных квартирах, СЕКРЕТНО, и делают такое! Он сглотнул и продолжил: Сперва молятся до исступления, ну я уже говорил, потом бьются об пол, ревут, ревут, и! послушай! Нередко совершают жертвоприношения!!!
В смысле, могут зарезать ягненка или типа того? спросила я.
Какого ягненка! Человека! Маленьких детей или там молоденькую девушку.
Ужас, Мар.
Не говори!
Я посмотрела через Марикову спину.
Слушай, на сектантов они не похожи. Но что-то у них явно случилось.
Солдата хоронят тогда. Марик, наконец, развернулся лицом к скорбящим. Точно солдата.
Круг распался, и пара молодых людей, загребая песок ногами, опустив голову, пошла к океану. Дойдя до волнореза, мужчина встал на колени, закрыл лицо руками, а женщина, обняв его за плечи, застыла, смотря в горизонт. Оставшиеся на берегу тоже стали собираться куда-то, и внезапно в руках невысокого парня в бейсболке, красной линялой майке и джинсах появилась коробка, обтянутая атласом, которую он поднял на вытянутой руке и возглавил процессию, направившуюся к океану.
Это урна. Солдата хоронятя же сказал! Марик привстал на локтях и уставился в спины уходящих. А вон тот, видишь, черный парень, это распорядитель. Таких из армии присылают к родителям погибших.
Двое из круга молящихся не пошли на берег и остались около качелей номер 16. Они стали разгребать песок, ища что-то.
А что они ищут, Мар?
Не знаааю.
Может, камешек на память об этом дне?
Я бы камешек точно не брал. Зачем? Самое главное тут. Марик похлопал себя по груди. Сердце все запомнит. А камешек я потеряю завтра же.
Тем временем процессия добралась до берега и остановилась у края воды. Для того чтобы что-нибудь увидеть, нам нужно было подняться на ноги. Но мы не отважились. Любопытство было бы очевидным. Мы просто сидели и зачем-то ждали, когда они вернутся. И молчали. Полдень вымыл все краски дня, оставив нам только контуры и температуру: песок, океан, послеполуденное пекло, густое небо, людей на берегу и качели номер 16.
Обратно люди возвращались поодиночке. Им было легче. Больше никто не плакал. Некоторые брели в обнимку. А парень в бейсболке даже улыбался, рассказывая что-то. Поравнявшись с теми, кто остался на берегу, похоронившие также начали разрывать песок и искать в нем что-то.
Они что, все по камню собирают на память? спросил Марик.
Зрелище действительно было странное. Все без исключения раскидывали ботинками песок, нагибались, разглядывали что-то, поднимали, рассматривали и искали дальше. Исключение составили парень-распорядитель и женщина, читающая Библию. Они быстро попрощались и ушли вверх по лесенке, ведущей на остров.
Мужчина в черной рубашке подошел к качелям номер 16 и стал вырезать перочинным ножом на правой перекладине. Все столпились вокруг него. Голоса были оживленны, и людей объединял уже житейский интерес, атмосферу которого никогда не спутаешь с воздухом горя.
Сейчас они уйдут, мы подойдем, посмотрим, сколько солдатику было, сказал Марик.
Я стянула бандану, легла на песок и закрыла глаза.
3 ноября. Тепло, и я абсолютно счастлива. Я слышу голос океана, и он дает мне силы, и твоя любовь сделала меня живой и бесстрашной. И то, что впереди, кажется сплошным чудом, и в животе курлычет радость. И такое откровенное солнце, и корабли, стоящие далеко-далеко, и я пытаюсь прочесть их имена белыми печатными буквами по борту.
Ушли. Марик наклонился и поцеловал меня. Вставай. Слушай, а барбарисок случайно не осталось?
Я подняла голову. Пляж опустел. Будто ничего не произошло.
Я перекинула через плечо сумку, засунула руку в карман и нашла в нем еще одну конфету, пересыпанную песочком.
Такую будешь?
А то! сказал Марик и мгновенно засунул ее за щеку.
Было очень жарко. Подпрыгивая на песке, мы доскакали до качелей номер 16 и прочитали: Роза Палмер. 03.15.196811.01.2009.
Ну не солдат, пытаясь оправдать свою уверенность, сказал Марик.
Да какая разница! Гляди, как быстро похоронили.
На этом острове всегда быстро хоронят.
Мы побрели к воде. Я шла и думала: «Так странно, сегодня 3 ноября, а 1-е было так недавно, у меня еще не помыт противень, на котором я запекала курицу, и после, в честь 1 ноября, мы ужинали на берегу в кромешной тьме, и Марик уронил в песок пол-огурца, и, может, эта Роза Палмер была еще жива, а теперь ее уже нет НИГДЕ, а противень еще не помыт, и в моем сознании эта скоропостижность навсегда будет связана». И так мы шли и шли вдоль берега и молчали, а потом увидели выброшенные на берег красные гвоздики, и сомнений не было в том, что это последние цветы умершей женщины. И я подумала, что, может быть, мы идем по пеплу, оставшемуся после нее, и эта очевидная взаимосвязь живого и мертвого сродни каше, тщательно перемешанной в кастрюле. Но страшно мне не стало, и Марик вдруг взял меня за руку.
Степа и самолет
Степа летел в самолете и жмурился. Сперва от страха. Когда взлетели и стали кружить над «Внучкой» от боли в ушах. Когда погасло табло о ремнях безопасностиот стыда попросить соседа встать и пропустить его в туалет. Потом захотелось пить. Степан, нагнувшись к иллюминатору, стал сосать латунную барбарису, жажда, однако, не отступала. Потом принесли, наконец, воды, и Степа, нечаянно задев заветный стаканчик, опрокинул его себе аккурат в ширинку белых брюк. Немедленно захотелось повеситься. Пятно объявило невозможным встать вообще. Пятно было красноречиво. Степа жмурился и задыхался. Стал красным. Нечаянно нажал кнопку вызова стюардессы. Не заметил, как. Чуть не лопнул от неожиданного: «Чего-нибудь хотели, гражданин?». Пришлось попросить еще воды. Выпил, полегчало. Хотя жидкость, казалось, с трудом находит для себя единственный правильный путьдо того разбух мочевой пузырь. Степа принялся считать. Считал и жмурился. Застрял на девяти. Широко открыв глаза, он лупил в иллюминатор и проклинал свою неуклюжесть, а до этого нерешительность, а до этого трусость, а до трусости отцовы предательские корниотец отца стал старостой в белорусской деревне и доносил на своих. Положение было аховым. Степан уж было подумал, а не усугубить вот так вот пятно на штанах? Какая теперь разницабольше, меньше? Но в этот момент сосед встал и поплыл в хвост самолета. Степа схватил газету и, стараясь быть небрежным, привстал было с горячечного кресла, но не тут-то былозаклинило ремень безопасности. Секунд пятнадцать он рвал застежку, как койот олененка. Внезапно бросил ободранный карабин, откинулся на спинку кресла и зажмурился. Рядом плюхнулся сосед и через мгновенье захрапел. Пути были отрезаны. Степан вращал глазами и украдкой крутил головой, пытаясь спастись. Салон спал. Скоро погас свет. И тогда Степа вытащил из рюкзака штопор и принялся кромсать по нитке ремень безопасности. О последствиях, если заметут, не думал. Размухрил по кайме, дернул, разодрал. Стало легче. Осторожно поднялся, резко и плавно занес тело влево и, вложив себя максимально в спину впередистоящего кресла, протиснулся меж ним и соседом. Шагнул по проходу и сложился вдвое от внезапной пронизывающей боли в паху. Так бывало, когда долго приходилось терпеть. Красные звездочки топориками проносились под веками. Степа жмурился от боли и шаркал вперед. В сортире уже пахло. В крохотном рукомойничке билась о края мутная, с серой бахромой, вода. Воронка унитаза облепилась желто-коричневыми остатками использованной, худо смытой бумаги. Уцелевшие салфетки торчали из прорези над туалетным бюро, как куриные перья. Степа отлил, сполз по стене и заплакал. Было жалко себя. И стыдно за себя, и обидно за себя, неловкого и уже начавшего стареть, и такого одинокого и взрослого. Плакал недолго, повсхлипывал чутка и затих. Стараясь не смотреть на себя, утер слезы ладонями и вернулся на свое место, таким же манером вбившись в переднее кресло, чтобы, не дай бог, не потревожить храпящего соседа. Сел и зажмурился.