Всего за 379 руб. Купить полную версию
Бесслы бессмысленно.
«Хорошо сказано, Ричард».
Оказалось, что это вовсе не день свадьбы Мод.
Она отправила фотографа и отменила церемонию, после чего и сама вернулась домой и сняла дурацкое платьенадевать его было неловко, но снимать и укладывать обратно в красивую коробку было откровенно унизительно.
Оставалось только ждать, пока Ричард протрезвеет, позвонит, извинится и объяснит свое странное поведение. Но этого так и не случится. Не будет ни Серной горы, ни канатной дороги.
Маккензи и Таня
Но у меня день рождения. Маккензи стояла в дверях спальни. Она пыталась разозлиться, чтобы прогнать обиду.
Был. Вчера. Голос Тани донесся с дерева прямо за окном спальни. Когда Маккензи ее засекла, она уже спускалась вниз и теперь сидела на ветке, ее белоснежная кожа светилась в лунном свете, так что она была похожа на парящее привидение.
Так не делают.
Делают. Сейчас два часа ночи. Кто в это время отмечает день рождения?
Да кто только не отмечает!
Не прикидывайся, что не поняла. Твой день рождения уже отметили. Таня посмотрела вниз не для того, чтобы узнать, кто ждет ее под деревом, а чтобы дать понять Маккензи, что хочет туда, к ним.
Ты просто не хочешь признать, что бросаешь меня, чтобы в мой день рождения потусоваться с кем-то, кто тебе больше нравится.
Повторяю: твой день рождения был вчера. Иди спать.
Ну, спасибо! Маккензи старалась не дуться, но при этом выглядеть обиженной.
Однако в голове у Тани всегда умещалась только одна мысль, и в данный момент эта мысль была не о Маккензи.
Кенз. Остынь. Мы отпраздновали. Нам было весело. Тогда был твой день рождения, а сейчас другое. Мы не обязаны делать все сообща.
Извини, что тебе пришлось что-то делать сообща со мной. Извини, что для тебя это такая жесть.
Таня нетерпеливо улыбнулась.
М-м-ладно. Нам пора. Ты же никому не расскажешь? Будь молодчиной. Таня всегда говорила Маккензи «Будь молодчиной». Как будто это зависело от Маккензи. Как будто это она сама при рождении решила быть рохлей и мямлей.
Конечно, не расскажу, сказала Маккензи, стараясь, чтобы ее голос звучал равнодушно, а не разочарованно.
Вот и умница, сказала Таня; ей даже не пришлось изображать равнодушие.
Она прошептала что-то с дерева, и снизу тоже донесся шепот. Она всем телом повернулась к стволу дерева и потянулась в темноте за невидимой веткой, как будто точно зная, где ее нащупать. Тут Маккензи поняла, насколько привычен для сестры этот путь бегства.
По-моему, ты зря уходишь, быстро сказала Маккензи.
Таня преувеличенно глубоко вздохнула.
Маме бы не понравилось, что ты шляешься с каким-то парнем, с которым едва знакома.
Это подействовало. Таня изменила направление, влезла обратно в окно, перебралась через комод и спрыгнула на пол перед Маккензи. Она приземлилась беззвучно, как будто была тенью, а не человеком. Если бы Маккензи попыталась сделать то же самое, она перебудила бы весь дом, и все бы кинулись смотреть, что случилось: то ли дерево рухнуло на крышу, то ли началось землетрясение.
А ты откуда знаешь? Равнодушие Тани как рукой сняло.
Маккензи поняла, что одержала верх. Однако она вовсе не собиралась брать верх: ей просто хотелось, чтобы ее взяли с собой. Взяли не из-за ее шантажа и не из чувства долга, а из желания, чтобы она была с ними. Она уставилась на сестру полными слез глазами, решая, как поступить. Нужно ли сказать о том, что она прочитала в почте сестры? О бешеных деньгах, которые, как она знала, лежали в Таниной сумочке? О том, что точно знает, куда идет Таня и с кем встречается?
Ниоткуда, наконец произнесла Маккензи, рассматривая свои ногти на ногах, покрытые фиолетовым лаком.
А почему тогда сказала?
Просто догадка.
Ты что, догадалась, что я ухожу с едва знакомым парнем?
Ты всегда якшаешься с едва знакомыми парнями. Ты всегда уходишь с кем ни попадя, а меня никогда с собой не берешь. Она не хотела, чтобы они позвали ее с собой из жалости, но, может быть, именно на это и надо было давить.
Таня успокоилась. На ее лице снова отразилась скука. Ни сочувствия, ни заботы.
В другой раз, Маккензи.
Таня снова забралась на комод и выскользнула из окна в темноту, и это был последний раз, когда Маккензи видела ее в реальной жизни.
После этого она появлялась в снах Маккензи почти каждую ночь, а иногда начинала материализовываться где-то на заднем плане в многолюдных местах и выглядела такой же призрачной и бестелесной, как в ночь своего исчезновения. Но едва Маккензи поворачивала голову, сестра растворялась в воздухе.
Сунна и Бретт
С таким же успехом могла взорваться плита. Или ванна из квартиры сверху провалиться сквозь потолок и вместе с голым соседом рухнуть на обеденный стол. Или курица, которую они ели, ожить и с кудахтаньем выбежать за дверь. Именно такой была их ссоранеправдоподобной. Сюрреалистичной. Беспрецедентной. Они и не представляли, что с ними может такое случитьсяи это действительно случилось как будто само по себе, а не по их воле. Они ужинали вместеи вдруг оказалось, что они орут друг на друга, потом крики перешли в визг. Кто начал? Кто разозлился первой? И почему? Ни одна не могла вспомнить, что было потом. Воплям положили конец два слова, по одному с каждой стороны. Бретт назвала Сунну завистницей, а Сунна назвала Бретт фальшивкой, и хотя им случалось обзывать друг друга гораздо худшими словами, чем сказанные в пылу ссоры, именно эти прогремели в воздухе, как выстрелы. Как говорится, правда глаза колет.
Возможно, после этой ссоры они бы расстались навсегда, но дело происходило дома у Бретт, а Сунна, выбежав прочь, забыла куртку. Куртка была не бог весть что, но все же куртка, а январь в Торонтодело нешуточное. В тот день Сунна была достаточно зла, чтобы не заметить, что вернулась домой без куртки, но на следующее утро ей пришлось звонить и кротко договариваться, когда можно забрать одежку. «Когда тебе будет удобно? Извини, что я так выскочила. Мне очень жаль, правда»
Сунна не чувствовала себя виноватой и не собиралась просить прощения: извинения вырвались из ее рта так, как будто ее голосовыми связками управлял кто-то другой. Она понимала, что снова открывает дверь, которую с облегчением захлопнула.
Конечно, Бретт ничего не оставалось, кроме как извиниться в ответ.
Понимаюмне тоже жаль. Я перешла грань
И Сунна возненавидела себя за свои следующие слова и за жалобный и умоляющий голос, которым она их произнесла:
Может быть, забудем, а, пожалуйста? Типа все это. Я хочу, чтобы мы оставались подругами.
Да. Я тоже. Голос Бретт звучал искренне, но Бретт была хорошей актрисой.
А потом они еще долго разговаривали по телефону, и Сунна знала, они обе думают об одном и том же.
«Интересно, как взрослые обрывают дружбу?»
Сунна и Бретт дружили более десяти лет. Они служили друг другу единственной поддержкой в бесчисленных передрягах и разочарованиях. Они вместе учились, вместе работали, вместе жили. У них была общая история. Зачем обрывать дружбу, которой можно было только позавидовать? Это просто неблагодарность!
Но в тот день Сунна пришла к Бретт, они обнялись и стали говорить, как они счастливы, что не потеряли друг друга, и Сунна даже прослезилась и подумала: «Я что, говорю искренне? Наверняка! Я даже плачу»
Она забрала куртку, попрощалась и, закрыв за собой дверь, почувствовала себя немного лучше. Все в порядке. Их дружбе далеко не конец.
Это настроение опасливого оптимизма сохранялось у нее всю дорогу до станции Оссингтон. Там она вошла в вагон метро и уныло уселась под огромным баннером с надписью: «Инициатива 3035-летних: будущее Торонто в надежных руках!» На нем красовалось сияющее фото никого иного, как ее закадычной подруги Бретт. Самое известное и перспективное золотое VIP-дитя. Образец для всех, кто хотя бы на секунду моложе нее, источник вдохновения для всех остальных. Плакат обращался к Сунне, говоря ей: «Посмотри на эту женщину. Посмотри на себя. Дружба врозь».
Но они нарушили естественный ход вещей. Из-за дурацкой куртки. Они снова были «подругами», и теперь встречались за кофе каждую неделю, потому что не знали, как взрослые обрывают дружбу.