Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Я бы теперь же сделал заявку жилки, мамынька, говорил Гордей Евстратыч перед отъездом, да все еще сумлеваюсь насчет Маркушки Не надул ли он меня? Объявишь жилку, насмешишь весь мир, а там, может, ничего и нет.
А ты бы съездил посмотреть шахту-то.
Так и сделаем. Один-то я был около нее, да одному ничего нельзя поделать. Надо Михалку прихватить. Потому, первое, в шахту спущаться надо; а один-то залезешь в нее, да, пожалуй, и не вылезешь.
Проехав верст пять по реке Полуденке, путники переехали вброд горную речонку Смородинку и по ней стали подниматься к самой верхотине. Место было дикоекосогор на косогоре. Приходилось продираться через дремучую еловую заросль, где и пешему пройти в добрый час, а не то что верхом, на лошади. Даже не было никакой тропы, какую выбивают дикие лесные козлы. Осенью этот лес особенно был мрачен и глухо шумел, раскачиваясь мохнатыми вершинами. Трава давно поблекла, прибрежные кусты смородины и тальника жалко топорщились своими оголенными ветвями. Гордей Евстратыч ехал вперед, низко наклоняясь под навесом еловых ветвей, загораживавших дорогу, как длинные корявые руки. Вот и верхотина Смородинки, где эта речонка сочится из горы Заразной небольшим ключиком. Вот и увал, который идет от Заразной на полдень, а вот и те два кедра, о которых говорил Маркушка. Место дикое, кругом лес, глухо, точно в каком склепе.
Здесь говорит Евстратыч, подъезжая к кедрам.
Они спешились. В нескольких шагах от кедров, на небольшой поляне, затянутой молодым ельником, едва можно рассмотреть следы чьей-то работы, именно два поросших кустарником бугра, а между ними заваленное кустарником отверстие шахты. Издали его можно даже совсем не заметить, и только опытный глаз старателя сразу видел, в чем дело.
Они осмотрели шахту, а затем очистили вход в нее. Собственно, это была не шахта, а просто «дудка», как называют неправильные шахты без срубов. Такие дудки могут пробиваться только в твердом грунте, потому что иначе стенки дудки будут обваливаться.
Ну, теперь нужно будет лезть туда, проговорил Гордей Евстратыч, вынимая из переметной сумы приготовленную стремянку, то есть веревочную лестницу. Одним концом захватим за кедры, а другой в яму спустим Маркушка сказывалшахта всего восемнадцать аршин идет в землю.
Как бы, тятенька, не оборваться, заметил Михалко, помогая привязывать конец стремянки к дереву. Я полегче вас будудавайте я и спущусь
Нет, я сам
На случай был захвачен фонарь с выпуклым стеклом, известный под именем коровьего глаза. Предварительно на длинной веревке спущены были в дудку лопата и кирка. Перекрестившись, Гордей Евстратыч начал по стремянке спускаться вниз, где его сразу охватило затхлым, застоявшимся воздухом, точно он спускался в погреб. Пахло глиной и гнилым деревом. Раскинув руками, он свободно упирался в стенки дудки. В одном месте сорвался камень и глухо шлепнулся на самое дно, где стояла вода. Верхнее отверстие шахты с каждым шагом вниз делалось все меньше, пока не превратилось в небольшое окно неправильной формы. Наконец Гордей Евстратыч стал на самое дно шахты, где стояла лужа грязноватой воды. Он зажег свой «коровий глаз», перекрестился и взялся за кирку. При ярком освещении можно было рассмотреть следы недавней работы и самую жилку, то есть тот кварцевый прожилок, который проходил по дну шахты углом. Куски кварца были перемешаны с глиной и охрой; преобладающую породу составлял отвердевший глинистый сланец с следами талька, железного колчедана и красика, то есть ярко окрашенной красной глины. Маркушка, добывая золото, сделал небольшой забой, то есть боковую шахту; но, очевидно, работа здесь шла только между прочим, тайком от других старателей, с одним кайлом в руках, как мыши выгрызают в погребах ковриги хлеба. Гордей Евстратыч внимательно осмотрел все дно шахты и забой, набрал руды целый мешок и, зацепив его за веревку, свистнул, это был условный знак Михалке поднимать руду. Таким образом мешок спустился и поднялся раз пять, а Гордей Евстратыч продолжал работать кайлом, обливаясь потом. Его огорчало то обстоятельство, что нигде не попадаются такие куски «скварца», какой ему дал Маркушка, хотя он видел крупинки золота, вкрапленные в охристый красноватый и бурый кварц. Но все-таки это была настоящая жилка, в чем Гордей Евстратыч убеждался воочию; оставалось только воспользоваться ею. Он уже чувствовал себя хозяином в этой золотой яме, которая должна его обогатить. В порыве чувства Гордей Евстратыч пал на колени и горячо начал благодарить Бога за ниспосланное ему сокровище.
«Эх, не вылез бы отсюда», думал он, в последний раз оглядывая свои сокровища ревнивым хозяйским глазом.
Но нужно было уехать засветло домой, и Гордей Евстратыч выбрался наверх, где его дожидался молчаливый Михалко.
Итак, жилка оказалась форменной, как следует быть жилке. Оставалось только заявить ее где следуети дело с концом. Но вот тут и представлялось первое затруднение. Именно, по горному уставу, во-первых, прежде чем разыскивать золото, требуется предварительное дозволение на разведки в такой-то местности, при таком-то составе разведочной партии; во-вторых, требуется заявка найденной россыпи по известной форме с записью в книги при полиции, и, наконец, самое главноепозволяется частной золотопромышленности производить разведки и эксплуатацию только золота в россыпях, а не жильного. Конечно, при покупке заявленных приисков первые два правила не имеют значения, но ведь Маркушкина дудка не была нигде заявлена, следовательно, как же мог Гордей Евстратыч узнать о содержавшемся в ней золоте.
А если возьму свидетельство на разведки золота да потом и заявлю эту шахту? говорил Гордей Евстратыч, когда был в последний раз у Маркушки.
Нет невозможно, хрипел Маркушка, не поворачивая головы. Уж тут пронюхают, Гордей Евстратыч, все пронюхают Только деньги да время задарма изведешь прожженный народ наши приисковые чистые варнаки Сейчас разыщут, чья была шахта допрежь того; выищутся наследники, по судам затаскают нет, это не годится. Напрасно не затевай разведок, а лучше прямо объявись
Да ведь мне не дадут работать жильное золото?
Ах, какой же ты, право, непонятный Знамо дело, что не дадут. Я уж тебе говорил, что надо под Шабалина подражать он тоже на жилке робит, а списывает золото россыпным Есть тут один анжинертебе уж к нему в правую ногу придется
Да кто такой?
А Лапшин, Порфир Порфирыч ты не гляди на него, что в десять-то лет трезвым часу не бывал, он все оборудует левой ногой уж я знаю эту канитель Эх, как бы я здоров-то был, Гордей Евстратыч, я бы тебя везде провел. Ну, да и без меня пройдешь с золотом-то только одно помни: ни в чем не перечь этим самым анжинерам, а то, как лягушку, раздавят
Не люблю я этих чиновников, Маркушка Нож они мне вострый!
Кто их любит, Гордей Евстратыч? Да ежели без них невозможно
А я этого Порфира Порфирыча даже очень хорошо знаю. Не один раз у меня в лавке бывал Все платки кумачные покупал
Пьяный?
Навеселе
Ну, обнаковенно. У него зараза: платки девкам в хоровод бросать Прокурат он, Порфир-то Порфирыч, любит покуражиться; а такдобреющая душа, хоть выспись на нем Он помощником левизора считается, а от него все идет по этим приискам Недаром Шабалин-то льнет к нему Так уж ты прямо к Порфиру Порфирычу, объявишь, что и как; а он тебя уж научит всему
Крепко не хотелось Гордею Евстратычу связываться с крапивным семем, но выбирать было не из чего. Надо было ковать железо, пока оно горячо; а бог знает, что еще впереди. Бывая в Полдневской, Гордей Евстратыч несколько раз предлагал Маркушке перевести его в Белоглинский завод к себе в дом; но Маркушка ни за что не хотел оставлять своего логовища и не мог даже себе представить, как он умрет не в Полдневской. Делать нечего, пришлось устраивать Маркушку в его теперешнем помещении, что было очень трудно сделать. Балаган Маркушки промерзал со всех четырех углов, в пазы везде дуло, дым ел глаза, и при всем том не было никакой возможности его поправить хотя сколько-нибудь. Для первого раза Гордей Евстратыч устроил Маркушке постель, послал теплое меховое одеяло, белье, разного харчу, сальных свеч и т. д.