На полученные от добровольных помощников сведения о «врагах народа» карательные органы реагировали мгновенно.
Ночью во дворе раздавался скрип тормозов. По окнам дома скользили огни горящих фар. Хлопали дверцы автомобиля. Из чёрной машины выходили энкавэдэшники. У жильцов дома замирали сердца: «К кому?»
Служебный автомобиль, который в народе окрестили «чёрным вороном» предназначался для перевозки арестованных.
Как тут не вспомнить слова из песни: «Чёрный ворон, чёрный ворон, что ты вьёшься над моею головой?»
И чёрный ворон, кружащий над головой, и появление «чёрного ворона» у подъезда дома предвещали беду.
Служебный автомобиль НКВД марки «ГАЗ М1», или просто эмка, имел помимо названия «чёрный ворон» ещё одно, редко встречающееся название «чёрная маруся». В стихах поэтессы Анны Ахматовой «Реквием» есть такие строки:
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами,
И под шинами «чёрных марусь».
В 30-е годы старую русскую поговорку «Доносчику первый кнут» сменила другая: «Лучше стучать, чем перестукиваться».
Историки подсчитали, что более 90 % арестов были инициированы доносами «снизу».
Ночью 16 декабря 1934 года «чёрный ворон» остановился у подъезда дома, где проживали Богдановы. Раздался властный стук в дверь. Чекисты вошли в дом. Старший из них спросил:
Евгений Иванович Богданов здесь проживает?
Да, здесь, ответила почувствовавшая беду Валерия Александровна.
Чекист протянул бумагу:
Ордер на обыск. Юноша, станьте к стене.
При обыске в столе были найдены пистолет «Велодог», привезённый Валерией Александровной из Владивостока. И американский журнал, в котором бдительные чекисты обнаружили карикатуру на Сталина.
Собирайтесь, Богданов. Поедете с нами.
Но за что и почему? только и смогла вымолвить Валерия Александровна. Он же ни в чём не виноват
Не беспокойтесь, мамаша. Безвинных у нас не сажают. Разберёмся, заверил чекист, который предъявлял ордер и руководил обыском.
Евгения привезли в ДПЗ (дом предварительного заключения) на Шпалерной улице. Конвоир втолкнул его в камеру, до отказа забитую людьми.
У Евгения в голове промелькнуло где-то прочитанное:
«Минута, когда заключённый увидит затворившуюся за ним дверь, производит на человека глубокое впечатление, каков бы он ни былполучил ли воспитание или погружён во мрак невежества, виновен или невиновен, обвиняемый ли он и подследственный или уже обвиняемый. Вид этих стен, гробовое молчаниесмущает и поражает ужасом. Если заключённый энергичен, если он обладает сильной душой и хорошо закалён, то он сопротивляется»
Идите сюда, подозвал его седоватый человек интеллигентного вида. Вы по какой статье обвиняетесь? спросил он.
Да я ничего не знаю. Просто обыскали квартиру, засунули в автомобиль, и вот я здесь.
Значит, кто-то настрочил на вас донос, заверил Евгения спрашивающий.
Да кому я нужен, недоумевал Евгений.
Поищите среди своих друзей, посоветовали ему.
За неделю до первого вызова на допрос сидельцы, как могли, образовали Евгения.
«Главное, отрицайте все обвинения», говорили они ему. А чтобы выжить, помните некоторые истины: никогда никого и ничего не бойтесь; никогда никого и ничего не просите; никогда никому не рассказывайте о себе; никогда никому не верьте.
Наконец Евгения вызвали на допрос.
За день до этого следователь допрашивал Шуру Шурыгину.
Сначала она отвечала на ничего не значащие вопросы. Потом следователь заявил:
А сейчас напиши о том, как Богданов сотрудничал с иностранными разведками, как занимался подрывной деятельностью, как стал врагом народа
Да ничего такого не было. Он был прекрасно успевающим студентом. А когда собирались у него дома, он играл на пианино. Никаких разговоров, порочащих советскую власть, он не вёл.
Следователь потемнел лицом, ударил кулаком по столу, так что чернильница-непроливайка подпрыгнула и едва не опрокинулась.
Шура вся сжалась.
Вот что, курва. Или напишешь всё, что тебе продиктуют, или пойдёшь по этапу за связь с врагом народа, очень медленно проговорил следователь.
Да как вы смеете, пискнула Шура.
Смею, смею, да ещё как смею, издевательски произнёс следователь.
Бери ручку, пиши, приказал он.
Шура, глотая слёзы, писала под диктовку следователя:
«За время пребывания в группе обнаружил себя: 1) антисоветски настроенным, 2) имеет связь с фашистским элементом в Германии, 3) враждебно относится к мероприятиям, проводимым парторганизацией, 4) сеет явно враждебные настроения среди преподавательского состава и наиболее активных т.т. из группы, 5) на квартире часто собирается антисоветский элемент и ведутся оживлённые антисоветские разговоры по адресу наших вождей (т. Сталина), 6) участник совместно с Майденом, Юзеком в вопросе саботажа новой специальности и группирования внутри группы, около себя, наиболее реакционно настроенной части группы. Недостоин звания советского инженера как явно подозрительная личность».
В характеристике, подписанной директором института, деканом и секретарём парткома, наиболее страшные обвинения не повторялись, иначе бы студент не отделался 5-летним сроком заключения.
Через несколько дней Евгению устроили очную ставку с Жорой Кульпиным Евгений не верил своим глазам.
Жораодин из его друзейи такое! Оказывается, именно Евгений толкнул бюст Сталина, чтобы тот раскололся, именно Евгений крикнул: «Так ему и надо!» Именно Евгений привечал у себя студента Каталынова, который был их однокурсником в Политехническом институте и являлся руководителем троцкистско-зиновьевской группы, откуда вышел убийца Кирова Николаев
Это был период, когда развернулись массовые репрессии после убийства 1 декабря 1934 года секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова, известные как «Большой террор». Органам НКВД надо было уничтожать троцкистско-зиновьевский блок.
Незначительного факта совместного обучения Богданова и Каталынова оказалось вполне достаточно, чтобы Евгений стал «узником смерти», как впоследствии писал он в своих воспоминаниях.
Он ещё не знал о том, что Жора приходил к Валерии Александровне после ареста Евгения и просил его конспекты для подготовки к написанию своего дипломного проекта. Конечно же, мать дала их ему, не подозревая, что перед ней стоял с протянутой рукой тот, чей донос принёс столько боли и страданий и ей, и её сыну
На следующей очной ставке Кульпин сообщил, что был свидетелем, как Евгений избил ни в чём не повинных людей, по-видимому рабочих, о чём записано в протоколе местного отделения милиции.
И это, наверное, было неоднократно, добавил он.
Следователь тут же занёс в протокол:
«Пользуясь недозволенными приёмами, постоянно избивал представителей передового рабочего класса».
А Евгений подумал, что прав был Лев Толстой, когда написал, что «трусливый друг страшнее врага, ибо врага опасаешься, а на друга надеешься». Если бы раньше Евгений мог прочитать мысли, теснящиеся в голове у Кульпина, он бы узнал, о чём думал тот, собирая по крупицам компромат на своего якобы друга.
«Мир устроен так, что один получает всёкрасавицу-студентку, успехи в учёбе, умеющий играть на фортепиано, знать иностранные языки, а другие вынуждены плестись в хвосте
Нахапавшие полные карманы счастья, они не понимают таких, как Кульпин, которым государство позволило с помощью доносов устранять конкурентов по учёбе и вообще по жизни».
Следствие по делу Евгения Богданова длилось более полугода. В камере всё время менялись люди: кого-то уводили на допрос и он уже больше не возвращался, кого-то отправляли по этапу, появлялись новенькиеи блатные, и политические, которых называли по-разному: и суками, и предателями, и политиками, и контриками, и каэрами (от «контрреволюционеры»).
На прогулку с политическими выпускались и уголовные. Кого только тут не было: и бывалые урки, и малолетние преступники. Однажды в тюремном дворике к Евгению подошёл человек, по внешнему виду похожий на рабочего. Он стал жаловаться на терзающие его нравственные страдания, вызванные тюремным заключением. Евгений сочувственно поддакивал ему, а потом неожиданно задал вопрос: