Всего за 200 руб. Купить полную версию
Как в тот раз, когда мне снилась Сабина, вздохнул он, и я потом Инге затянулся сигаретой:
Ладно, они знают, что я женат. Было бы более странно, если бы я таким не занимался в разлуке с женой в узком пенале спаленки всегда царил сумрак, но Инге не сомневался, что в СССР давно разработали чувствительную оптику:
Настолько чувствительную, что они могли бы прочитать всю тетрадку, дай я им такую возможность Инге не собирался рисковать. Тетрадка удачным образом оказалась под столом, камеры не могли ее заснять. Русские не могли сделать фотографии и сейчас. Инге держал тетрадь вне поля обзора линз фотоаппаратов или кинокамер:
Я словно Уинстон Смит у Оруэлла, невесело подумал Инге, он прятался от телекрана, но мой телевизор всего лишь телевизор в углу комнаты стоял аппарат советского производства, Большой Брат следит за мной другими путями вечером, после доклада на симпозиуме, он позвонил свояку. Генрик той неделей предупредил Инге, что переезжает, по его выражению, в закрытый санаторий:
Мне надо отдохнуть, небрежно сказал Тупица, зимой меня ждет много выступлений. Я репетирую новую программу, а в гостинице шумно Инге хотел поинтересоваться, в какой компании проводит время свояк, но прикусил язык:
Во-первых, телефоны прослушиваются, а во-вторых, он взрослый человек, это не мое дело. Но он любит Адель, он не соблазнится комитетской подстилкой так Инге думал о мадемуазель Фейгельман, явной подсадной утке:
Дело шито белыми нитками, как сказала бы тетя Марта, он внимательно просматривал тетрадь, девица спела еврейскую колыбельную, ее обрядили в знакомое Тупице платье и снабдили именем его матери Инге не сомневался, что фальшивую Дору на самом деле зовут по-другому:
Комитет ее и сюда притащит он покусал карандаш, не зря здесь появился товарищ Журавлев Инге узнал так называемого начальника административного отдела Академии Наук. В Лондоне тетя Марта предупредила его, что агент давно законсервирован. Инге запретили намекать Журавлеву на его бывшее сотрудничество с британской разведкой:
Иначе он сразу побежит в Комитет, заметила тетя Марта, после пропажи Маши у нас не осталось рычагов влияния Инге предполагал, что советские физики, прилетевшие из Москвы, отлично знают, кто такой Журавлев:
Я по глазам Сахарова все вижу Инге близко сошелся со старшим коллегой, однако он не заговорит о таких вещах вслух Инге передал Сахарову свой адрес в Кембридже:
Пока у меня идет проект в Институте Вейцмана, предупредил он, но я всегда останусь кембриджским ученым доктор Эйриксен усмехнулся, кафедра пересылает мне письма. Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь, связывайтесь со мной убирая записку в портмоне, Сахаров хмуро заметил:
Скорее всего, понадобится, но как вы понимаете, нашу корреспонденцию он указал глазами на потолок столовой Академгородка. За обедами Инге и Сахаров садились вместе, стараясь выбрать уединенный столик. Доктор Эйриксен помахал вилкой:
Всегда можно найти дипломатов, журналистов, гастролеров, вроде моего свояка. Я понимаю, что не все можно доверить почте Сахаров ничего не знал о судьбе доктора Кроу. Инге все больше и больше склонялся к тому, что ни дяди Джона, ни тети нет в живых:
Но если бы я не был так в этом уверен, я бы подумал, что эти вычисления сделала именно тетя неизвестный юный советский физик, как он подписался, управлялся с уравнениями в манере самого Инге:
А я работаю с математическим аппаратом в манере тети, он задумался, но это может быть совпадением на каждой странице тетрадки он натыкался на знакомый ему стиль вычислений:
В математике нужна смелость, вспомнил он тихий, твердый голос, не бойся чисел, Инге. Они не враги тебе, они друзья. Математик всегда хозяин положения в уравнении или задаче. Многие ученые опасаются совершить прыжок в неизведанное, достичь неожиданного вывода. Они считают, что неспособны доказать интуитивные догадки хрупкие пальцы с пятнами химического карандаша порхали над страницей школьной тетрадки в клеточку. За окошком хижины шуршал прибой на озере Мьесен. В белесом небе зажигались первые звезды. Рыжеволосый мальчик пошевелил губами:
Тетя, как это, интуитивно он произнес слово почти по складам. Тонкие губы улыбнулись:
Как ты чувствуешь. Посмотри на уравнение, она быстро написала х+3 = 2х, чему равно х Инге удивленно ответил:
Трем. Это и дураку понятно, тетя она улыбнулась еще шире:
Для окончательных дураков мы напишем доказательство. То есть напишешь ты, Инге Эйриксен Инге закрыл глаза:
Мне тогда было семь лет. Всем, чего я достиг, я обязан только ей. У Ника похожая смелость в вычислениях, это он взял от матери его беспокоили странные, мелкие ошибки в уравнениях, которыми пользовался неизвестный автор для определения минимального числа Серпинского:
На окончательные выводы они не влияют Инге почесал голову, в любом случае, автор пока не обошел мой результат прошлого года, а только предложил новые пути поиска, но ошибки не случайность. Он очень аккуратен, как и тетя Инге подумал о переписке тети с покойным доктором Майорана:
Они шифровали личные заметки изящными уравнениями Инге взялся за карандаш. Ему потребовалось полчаса работы. Шифр оказался непростым:
Сама тетрадка тоже на уровне студента, и даже не первокурсника он изумленно смотрел на ровные строчки на листе:
Дорогой доктор Эйриксен, автор зашифровал послание на английском языке, меня зовут Марта Журавлева, мне одиннадцать лет. Я живу на Волге, в Куйбышеве. Мои родители, физики, погибли в ходе научного эксперимента. Я тоже хочу стать ученым. Я знаю, что вы не сможете мне ответить, но я читала вашу статью о числах Серпинского и хочу предложить свой вклад в решение проблемы аккуратно спрятав тетрадку в портфель, Инге потянулся за сигаретами:
Марта Журавлева, одиннадцати лет. Это не может быть совпадением. Но у Журавлева ничего не спросить, ей тоже не написать, она не оставила адреса Инге щелкнул зажигалкой: «Это наша Марта, сомнений нет»
Прозрачный Beefeater полился в граненый стакан. Кто-то заорал, перекрикивая музыку:
Тоника больше не осталось, пьем джин с боржомом! Но томатный сок еще есть, сделаем Кровавую Мэри в лимонах и в оливках для мартини в Академгородке недостатка не было. Вместо вустерского соуса предприимчивая научная молодежь приспособила грузинский ткемали. На разоренном столе громоздились тарелки недоеденных салатов, валялись косточки и колбасные шкурки. В сизоватом дыме сигарет, плавающем под потолком столовой, надрывался залихватский голос с американским акцентом:
Come on lets twist again,
Like we did last summer!
Yeaaah, lets twist again,
Like we did last year!
По серой плитке стучали каблуки, в открытое окно врывался зябкий ветерок. К ночи тучи развеялись, над крышами институтов и общежитий поднялась яркая луна. По полу разлетелись пробки из-под шампанского, в стальных вазочках таяло мороженое. На картонной подставке возвышались остатки бисквитного торта. На кусках виднелись буквы, сохранившиеся из искусной надписи кремом: «В честь закрытия первого международного симпозиума по физике ядра. Новосибирск, октябрь 1961».
Стены украсили рукописными плакатами на русском и английском языках:
Эйнштейн, Ферми, Тамм. Кто следующий? в конце добавили: «Эйриксен». Завидев надпись, Инге добродушно отмахнулся:
Я не стремлюсь к премиям. Нобелевку надо вручать создателям магнитной кассеты по слухам, через два года Philips и «К и К» представляли новинку на европейском рынке:
Миллионы подростков теперь не зависят от транзисторов, заметил Инге, такие вещи для них важнее физики атомного ядра рядом с тортом вертелись катушки нового японского магнитофона, Sony. Аппарат притащили из лаборатории акустики:
Мы наконец-то занялись делом, усмехнулся руководитель, немногим старше Инге, и тоже доктор наук, по западным меркам, свели диджейскую пленку для танцев