Лука сказал вдруг:
А пошли-ка, братцы, наловим на прощанье тайменей да хариусов и соорудим ушицу.
Это самое, вскочил Анисимыч. Дело говоришь, такой ушицы в России не откушаешь.
Затеплился над рекою костер. Полетели искры в чернильное небо. Сидели, смотрели, молчали.
А ведь хорошо, сказал Лука.
Хорошо, согласился Лаговский.
Анисимыч покрутил горящей веточкой. Понюхал, как пахнет смолка, тихонько вздохнул:
От хорошего, говорят, хорошее не ищут А я, Лука, решил, это самое К Зимину пойду, либо к Морозову. Оно, конечно, на фабрике воздуха не те, не здешние, прямо сказать Да ведь, это самое Коли уж тут заворошилось, покрутил горящим прутиком над головой, так никуда от себя не денешься. Правду говорю, Сазоновна?
Правду, ответила Сазоновна, сидевшая поодаль от костра вместе с женой Лаговского.
И сам мучаешься, и жену мучишь, а дети будуттак и детей. Да уж ничего не поделаешь, потому, это самое, стезя. Коли сам понял всю неправду, надо, чтоб и другие поняли. Не топокоя тебе не будет. Коли сам понял и молчишьзначит, предатель ты.
Из-под нависших бровей глянул на Луку.
Я с тобой, Анисимович. В Петербурге с нашими бумагами делать нечего.
Вот я и говорю: к Зиминутам у меня отец, или к Морозовым. К Викуле, к Тимофею или как их там! У них целое гнездо. Как думаешь, Лука, всколыхнем?.. Трудно будет, до. страсти. Это не Петербург. Ореховокрай гусляков. Суровый народ. Сам в себе Чего молчишь, Сазоновна?
А чего ж говорить. Уха вот, думаю, поспела. Пора ложки вынимать.
Молодец ты у меня, Сазоновна.
Да я и сама знаю, что молодец.
Засмеялась вдруг, да счастливо так. Всем и полегчало. К ведру с ухой придвинулись.
В Канске в честь отъезжающих в Россию на квартире ссыльного врача Аппельберга был устроен прощальный обед. Говорили, как всегда, много. О судьбе Российской империи, о новом царе, гадали о тех силах, которые должны прийти на смену народникам, «Земле и воле», «Народной воле», вспоминали друзей из «Северного союза русских рабочих».
Мы здесь потеряли связь и с Петербургом и с Москвой, сетовал Аппельберг. На вас теперь вся надежда. Я дам тебе, Анисимыч, письма к своему московскому родственнику. Возможно, он поможет установить связь с Плехановым.
Почему «возможно»? Анисимыч маленько нахмурился.
Орест женился, а женившись, порвал с организацией Не хмурься, Анисимыч. Одно тебе могу гарантировать твердо: Орестне провокатор. Человек он весьма и весьма порядочный.
Петр Анисимыч поднял на Аппельберга уж такие вдруг тяжелые глаза, что того в краску кинуло.
Анисимыч, ты мне не доверяешь?
Доверяю, опустил голову. Неохота на дьявола нарваться. Они ведь все «хорошие ребята». Так в душу влезутроднее жены и брата А ну их!..
Встрепенулся, глаза засветились, щербатый рот до ушей.
Дело прошлое, тайны теперь уже нет: мы ведь с Сазоновной как бы крестные «Северного союза». На нашей квартире объединялись, Халтурин был. Обнорский. Делегаты с Нарвской заставы, с Выборгской, с Невской Халтурин, помню, кинжал мне свой подарил. Он человек дела. Плеханов мне показал, где онаправда, а Халтурин за эту нашу правду научил биться.
Давайте-ка братцы, Лука Иванов поднял бокал, давайте-ка за наших! За всех наших, где бы они ни были: на свободе, или на Каре каторжной.
Все дружно поддержали его, потом пошло застолье, вместо десерта Аппельберг предложил только что пришедшие свежие, месячной давности газеты.
Набросились! Все газеты писали о коронации.
Глядите-ка! воскликнул Петр Анисимыч, которому достались «Московские ведомости». Нашему близкому другу «Андрея Первозванного» пожаловаливыше не бывает.
Это кто жетвой близкий друг? полюбопытствовал Аппельберг.
Как кто? Граф Дмитрий Андреевич Толстой!
Ну, а что же ты хочешь? Министр внутренних делопора царя, надежда отечества.
А Победоносцеву что? спросил Лука.
Победоносцеву? поискал Петр Анисимыч. Есть и Победоносцев. Отныне этот господинкавалер ордена святого Александра Невского.
Лакеям самодержавиясвятые ордена святой Руси! Аппельберг поморщился. И хватит о всей этой сволочи. В Москве вот новая выставка художника Верещагина. На Софийке, в доме Торлецкого. В Малом театре«Горе от ума», после спектакля актер Горбунов прочтет сцены из народного быта. В Большомбалет в постановке господина Петипа Хотя бы на один денек, одним глазком
Вы поглядите, какое объявленьице! Петр Анисимыч даже привскочил. «Бриллиантовое колье роскошной работы известного московского ювелира, весьма пригодное для парадного дамского наряда в предстоящую коронацию». Стоит всего-навсего шесть тысяч рублей. Сазоновна, берешь?
Все засмеялись, но невесело.
Лука, стрельнув по лицам умными глазами, заполняя паузу, прочитал вслух:
«Расписание дйей празднеств, обеденных столов, поздравлений и парадов по случаю священного коронования их императорских величеств.
8 мая, воскресенье. Выезд из Петербурга и приезд в Петровский дворец»
А я, это самое, прервал Петр Анисимыч, имел честь с его камердинером беседовать. Ей-ей, не вру!
Это когда же ты успел! удивился Аппельберг.
Я много чего успел! Кто из вас у Казанского собора в семьдесят шестом году с переодетыми жандармами дрался? А я успел.
Стало быть, ты, Анисимыч, участник первой русской политической демонстрации?
А как же? Плеханова слушал. Под красным знаменем стоял. Человек сорок тогда наших арестовали. Чего успел? Я даже шефу жандармов Мезенцову предупредительные письма носил. Дурачком, это самое, прикинешься и несешь. Подкатывает, помню, рысак Варвар
Знаменитый рысак, улыбался Аппельберг, на нем Крапоткин из тюрьмы бежал, да и когда Мезенцова убили, на Варваре Кравчинский уходил.
Одним словом, Варвар он, Варвар. Ну, значит, подкатывает на нем дама. Красавица, конечно. Останавливает коляску возле меня: «Пожалуйте». Сажусь. Дает она мне письмо и возле третьего отделения высаживает. Несу я это письмо через парадный подъезд, передаю адъютанту: «Будет ли ответ?» Адъютант письмо принял, понес куда-то, через минуту слышу: «Негодяй! Ответа не будет. Пошел вон!»
Анисимыч, ты же про другое хотел рассказать! возроптал Аппельберг.
Про камердинера, что ли? Тут, это самое, когда мы на Новой бумагопрядильной фабрике устроили забастовку, рабочие стали говорить, что надо прошение наследнику подать. Лука, помнишь?
Ты лучше скажи, Анисимыч, сколько мы за это дело оттрубили здесь?
Это само собой. Помнишь, прошение нам Родионович написал Ну, пошли подаватъ бумагу. Толпа здоровая, весь Невский запрудила. Тут, это самое, примчался помощник градоначальника Козлов. Я у него на пути и оказался: «Ваше превосходительство, народ желает говорить с цесаревичем. Просит улучшить положение рабочих». А он мне свое: «Разойдитесь. Если вам не нравится на фабриках, поезжайте на родину, откуда приехали». Я ему говорю: «Ваше превосходительство, зачем вы нас из города гоните? Где же нам, говорю, голову приклонить? С родины нас нужда вытурила. Мы ведь должны подати платить». «Ах, говорит, подати платить! Взять его!» Тотчас меня схватили иво дворец, в пожарное отделение. Тут и пожаловал камердинер этот самый. «За что, спрашивает, вас арестовали?» Я ему: так и так. «Грубостей не говорили?»«Нет». Ушел. Минут через пятнадцать прибегает Козлов и давай орать: «Не только в Сибирь, но и за Сибирь загоню!» А тут опять появился этот самый камердинер и говорит Козлову: «Извольте к цесаревичу». А мне что? Сижу. Прибегает, это самое, Козлов. Белый как снег, ласковый, нежный. «Голубчик, говорит, цесаревич ничего сделать не может. Пока он еще не имеет на это прав. Поди и скажи рабочим: если хотят, пусть работают, а не хотят, пусть ищут, где лучше. Насильно заставлять работать их не будут».
Я пришел на фабрику и говорю: «Ребята, держись! Наследник комиссию обещал прислать, дело наше по правде разберут».
Тут в «Новостях» статью о нашей стачке пропечатали. Акции Новой бумагопрядильной стали падать, и хозяева поспешили отступить.
Ну, теперь-то прав у бывшего цесаревича предостаточно, сказал серьезно Аппельберг, только дела еще хуже пошли. Рабочих тысячами на улицы выбрасывают.