Время еще было, и Екатерина Сазоновна успела оправить поставленное с вечера тестосегодня хлебы печь.
Постель прибрала, подмела пол, кашу варить поставила. Все как молния.
Побежала с подойником доить корову. А коровынет в хлеву. Хоть все равно с хозяйством не нынче-завтра распрощаться придется, а сердечко ёкнуло. Выбежала через двор за ворота. А возле ворот на кряже сидит, жмурится на солнышке Петр Анисимович. Рубашка на нем праздничная, расшитая, пиджак, картуз, сапоги чищены, солнце на них, как на самоваре, горит. Сидит Петр Анисимович, прутиком играет, за коровой глядит.
Доброе утро, Сазоновна! Хотел дать поспать тебе. А ты как всегдаптаха ранняя.
Корову-то кто подоил?
Кто?! Петр Анисимыч и поработать умеет и погордиться.
Поймал жену за руку, притянул к себе и в обе щеки поцеловал.
Что ты, Анисимович? Люди увидят!
Са-зо-нов-на! только и сказал.
Весь век озорник, а тут сказал хоть и не без веселости, но по-особому, и как бы лицо у него затуманилось.
Сазоновна своего-то была повыше на голову почти. Лицом тихая. Не каждый и углядит, как хорошо оно, сколько в нем веры и сердца. На людях что взглядом, что словомробкая. В походке мягкость, неуверенность.
А за мужем по этапу в Восточную Сибирь не дрогнула, пошла.
Вот Анисимович и сказал ей: «Са-зо-нов-на!»
Ну, а она, счастливая от нежданного поцелуяхоть и стыдного, на улице ведь, но такого молодого, как в самой молодой молодости, заметалась вся, всплеснула руками:
Господи, самовар забыла поставить! А в воротах задержалась:Нарядился-то с чего? День-то будний.
А солнышко-то, Сазоновна! Солнышко-то какое! Май на исходе, глядишь, и нашему маетству конец.
Вот ведь как сказал: не успел самовар зашуметь, явился, будто снег на голову, сам господин исправник.
Ну, Анисимов, магарыч ставь!
Исправник был из местных, из крестьян, а в Сибири крестьяне и каторжанина за человека почитают. Потому-то, может выбившись в люди, исправник ссыльных особенно не теснил, а при случае и помогал. Помог он и Петру Анисимовичу. Налетел в волость, спрашивает, где такой. Кинулись, а Петра Анисимовича нет. На заимке батрачит. Поскакали на заимку, привезли. Исправник во гневе:
Почему отлучаешься?
А как мне не отлучаться? Петр Анисимович в ответ, криком его взять уже невозможно было. В тюрьмах сиживал, в крепостях, карцерах, этапами ходил. Вот он, глазом не сморгнув, и говорит:А как мне не отлучаться, когда в день получаю по двадцать копеек. Работаю в батраках как вол, а жену прокормить не могу.
Местное начальство подтверждает: точно, Анисимов работник очень даже хороший, крестьяне его друг у друга переманивают, а денег все же в деревне много заплатить и за хорошую работу невозможно.
Исправник посопел, посопел, да и придумал: пиши просьбу, мол, здоровьем ослабнеспособным к труду пособие положено, по 6 рублей на человека. Стало быть, всего 12.
Как начал получать пособие Петр Анисимыч, так и вольготней ему стало. Купил ружье, лодку. Корову завел, поросенка. На охоту стал ходить. На Севере бы в чахотку загнали. Удачно попал, земля в Анцыре черная, родит хорошо, лес богатейший, реки рыбные. Одна печальдалеко.
Собрала Сазоновна на стол. Петр Анисимович за водкой сбегал. Выпил исправник, закусил. О рыбалке покалякал, об охоте. Потомил до полного своего удовольствия, а потом брякнул на стол бумаги:
Ну, Анисимов, собирайся в путь-дорогу! Да по дороге-то подумай крепко. Сибирь-то, она, мужик, великая. У нас вон и лето, и весна, и осень, а есть края ледовитейшие, где круглый год одна зима, а зимою одна ночь.
Выдал исправник Петру Анисимовичу прогонные и уехал. Хоть и ждали конца ссылки, а тут как бы и опешили. Мая тридцатый уже день, а выезжать можно пятого июня. Недели нет.
Как сидели с женой на лавке, так и не поднялись. Слушали грохот колес улетевшего тарантаса, слушали петухов, а потом выскочил Петр Анисимыч из-за стола и к Лаговскому побежал.
Этого ссыльного в Анцырь только-только перевели, с женой. Хозяйства у них никакого. А человек хороший. Народник, инженер. Пять лет уже мотают его из одной ссылки в другую. На Севере сначала жил; отказался принести Александру III присягу, назначили еще пять лет, отправили в Енисейскую губернию Сначала в Тасеево, а потом в Анцырь.
Лаговский за товарища обрадовался и тотчас загрустил.
Со своими беду мыкать хоть и не весело, а все ж и не так горько.
Э, Лаговский, подпрыгивал вокруг него воробышком взъерошенный от радости Петр Анисимыч, за нашим братом дело не станет. Погоди, пришлют к тебе. Тесно еще будет.
Плохо шутишь, Анисимыч. Черные укоряющие глаза Лаговского, всего мгновение назад добрейшие и растерянные, леденели, отстранялись.
Да брось ты сердиться! всплеснул руками Петр Анисимыч. Я ведь чего прибежал? Лодка у меня хорошая, кой-какое барахлишко, корова. Без коровы здесь совсем худо, а с коровойничего. Сена заготовишьив потолок поплевывай. Телится хорошо, в феврале. Зимой с молоком. И детишкам хватит, и самому Так что забирай и хозяйствуй.
Лицо бывшего инженера зарумянилось.
Как же так, «забирай»! Этак нельзя. Не заплатив, я не могу. А денег тоже нет.
Ты свое дворянство-то не выказывай. Не обижай простого человека.
Но я действительно так не могу. Не могу принять.
Экое слово глупоепринять. А ты не принимай, а так бери.
Я должен с женой посоветоваться.
Во! присев, хлопнул себя по коленкам возмущенный Петр Анисимыч. Ну, так бог с тобой! Другому-то я все равно коровушку свою не отдам и не продам, потому что ты со своим «не могу» и вправду «занеможешь». Гони-ка мне, Лаговский, двадцатку за весь скарб, чтоб не думалось Да не теперь, а когда деньги будут. Когда будутпошлешь. Я напишу, куда послать.
Распорядившись своим движимым и недвижимым, Петр Анисимыч пригласил чету Лаговских на угощение. Беда говорят, одна не ходит, но радость тоже не без подружек: вечером прикатил желанный гость. Сам Лука Иванович Абраменков.
Лука, высокий, статный, в пенсне, с волосами до плеч, встал в дверях, сияя как солнышко.
И они ему оба, и Сазоновна и Анисимыч, заулыбались в ответ из-за стола так дружно и счастливо, что Лаговские обернулись.
Анисимыч привскочил, оперся руками на стол:
Ну?
Лука засмеялся.
С нами?
Лука засмеялся пуще девичьим своим ртом, полным красивых белых зубов.
Вот ведь! Анисимыч облегченно вытер со лба пот и сел.
Да ты хоть гостя-то пригласи! весело ужаснулась Сазоновна.
Какой он гость! Этот гость брата родного роднее. А? Лука?
Лука подошел, обнял Анисимыча, обсмотрел, поцеловал его, и все складно, верно.
Мы с ним по одному делу, пояснил Лаговским Анисимыч. Я здесь, он в Устьянске.
«Удивительно, подумал Лаговский. Этот человек, кажется, еще ни одного слова не сказал. Вернее, только одно-то и сказал, а уже и симпатичен и умен».
Тебе в Устьянск надо еще возвращаться? спросил Анисимыч.
Нет. Весь я тут. Всего моего багажасундучок с книгами да сумка с бельишком.
Вот и славно! обрадовалась Сазоновна. Анисимыч уже нанял телегу до Канска. А Лаговский тарантас у писаря берет. Проводит.
Анисимыч, давно я песен твоих не слыхал.
Ну уж нет! замахала руками Сазоновна. Он тут до того допелся, что донос написали.
Точно, согласился Анисимыч, мол, каждый день «Марсельезу» пою. Из Красноярска ротмистр приезжал.
Вижу, обошлось.
Обошлось.
Пой, Анисимыч. Мы теперь люди вольные.
Анисимыч тотчас и грянул:
Я хочу вам рассказать,
Как нас стали обирать
Дармоеды-кулаки,
Полицейские крючки
Голос у него был оглушительно-заливистый. Все так и пригнулись, как он грянул.
Сазоновна ладонью закрыла ему рот.
Ты что, сдурел? Мы уедем, а им-то жить!
Анисимыч виновато закивал, чуть склонился, да пуще прежнего, аж телок на улице с веревки сорвался:
Из-за оооо-строва
На стрееееее-жень,
На простор
Тут все облегченно засмеялись, а Анисимыч спел первый куплет и сказал:
А первую-то сам сочинил, когда еще в коломенской части сидел. Страшное дело. Книг не давали. Даже Евангелия не давали. Карандаша, конечно, не было. Спичками на стене чертили, потом свинцовыми обертками из-под чая. Лука, помнишь, как перестукивались? Он один и умел среди наших перестукиваться.