В половине восьмого оказалась возле кладбища Монпарнаса и свернула к Люксембургскому саду (от него до Сорбоннырукой подать). Выйдя к рынку Сен-Мишель, я спросила у молодого человека, по его видумастерового, в кожаных штанах и кожаной курточке, а на голове, на давно не стриженых волосахшапка-колпачок, сумка на плече:
Извините, мсье, вы случайно не знаете, где здесь мастерская мэтра Лемуана?
Он уставился на меня голубыми телячьими глазами, а потом сказал хрипловатым голосом:
Знаю, но не случайно, потому что работаю там.
Неужели? Как мне повезло! Значит, следуем вместе.
Помолчав, он спросил:
А зачем мадемуазель наша мастерская?
Я ответила с гордостью:
Мэтр пригласил меня на учебу.
Правда, что ль? Что же вы умеете?
Рисовать портреты.
О-ля-ля, вот не ожидал! Разрешите представиться: ученик и подмастерье мэтра ЛемуанаАлександр Фонтен.
Очень приятно. А меня зовут Мари-Анн Колло.
Вы не родственница знаменитого сапожника Колло, шьющего дамскую обувь?
Я его дочь, вздохнула. К сожалению, мой отец умер два месяца назад.
Искренне соболезную.
Мальчик мне понравился. Он не задавался и не строил из себя гения-художника, приближенного к мэтру, говорил просто, а порой даже простовато. И, обдумывая ответ, то и дело чесал свой нестриженный затылок. В общем, вахлачок, но забавный.
Я спросила:
Это правда, что за опоздание Лемуан может выгнать?
Александр подтвердил:
Запросто. Он вообще суров и не терпит никаких вольностей. Всё должно быть, как им велено. Но когда отдыхает, если выпьет, то совсем другой человекшутит сам и смеется шуткам других.
Много у него учеников?
Ныне вместе со мной четверо. В прошлом жеи не сосчитать, воспитал едва ли не четверть нынешней Академии художеств.
Мы подошли к красивому трехэтажному дому с большими окнами, убранными решеткой.
Как тюрьма, сказала я.
Что с того? сморщился Фонтен. А зато надежно. К мэтру раза три залезали грабители, воровали картины из его коллекции и мелкие скульптуры, и пришлось обезопаситься.
Поднялись на второй этаж, позвонили в двери. Лемуан открыл сам и смотрел на нас, уперев руки в боки (был он без парика и, как выяснилось, совершенно лысый):
Ну-с, явилисьне запылились. На часы смотрели? И постукал пальцем по циферблату своего карманного хронометра. Две минуты девятого. Две минуты! Черт знает, что такое. Говоришь им, говоришькак об стенку горох. Обещал выгонять за опозданиевот и выгоню.
Я пробормотала:
Ах, мсье Жан-Батист, это все по моей винезадержала мсье Александра, спрашивая дорогу. Без меня он не опоздал бы.
Но Фонтен опроверг мою версию:
Нет, мсье, вся вина целиком на мне: начал ей хвалить по дороге вашу милость и настолько разошелся, что забыл про время.
Лемуан проворчал, но уже не так грозно:
Охламоны. Глупые растяпы. Радуйтесь, что я сегодня добрый. И прощаю на первый раз. Но потом задержитесь сноваточно спущу с лестницы. Проходите.
В светлой и чистой мастерской там и сям расставлены были статуэтки, статуи, головы, торсы, руки и ступничто-то из гипса, что-то из глины, что-то из мрамора. За мольбертами два ученика, в целом одетые, как Фонтен, только без шапок и курток, рисовали третьего, полуобнаженного, лишь с набедренной повязкой ниже талии. Все таращились на меня с любопытством. Мэтр сказал:
Кавалеры, представляю вам новую мою ученицуМари-Анн Колло. Будет она трудиться наравне с вами. Но предупреждаю: кто ее пальцем тронет и тем пачепримется строить курысразу шею тому сверну, так и знайте. Никаких шашней и амуров у себя в мастерской я не потерплю. Точка. А теперьработаем, работаем, нечего прохлаждаться.
Я, как все, получила мольберт-подставку и бумагу с грифелем. Несколько минут изучала модель, а потом наметила контуры будущего рисунка. Начала творить не спеша, чтоб не выглядеть самонадеянной дурочкой, и к обеденному времени только успела проработать голову и шею.
Где-то в час пополудни двое слуг внесли в мастерскую стол и накрыли трапезу. Лемуан разрешил нам прерваться и перекусить. С нами не садился и, пока мы ели, медленно прохаживался возле наших мольбертов.
Александр Фонтен спросил, управляясь ложкой:
Как вам здесь у нас, мадемуазель Мари?
Я ответила, улыбнувшись:
Да пока еще не пришла в себя, честно говоря. Нужно время, чтобы пообвыкнуть. Если мьсе Жан-Батист стразу не прогонит
Он услышал и отозвался:
Сразу не прогоню, не переживайте. Для начала очень недурно. Мелкие детали мы обсудим отдельно. А пока продолжайте в том же духе.
Мерси бьен, мсье, потупилась я.
Молодые люди посмотрели на меня с уважением, а Фонтен прокомментировал:
Никого из нас так не поощряли в первый день! Далеко пойдете.
Я смутилась еще больше.
Всю вторую половину дня мы заканчивали рисунки, а потом мэтр два часа скрупулезно разбирал каждую работу. Вышли на улицу в половине шестого вечера, еле переставляя ноги. А ведь завтра к восьми утра надо было снова бежать в мастерскую, без опозданий. Голова кружилась.
С Александром шли до Люксембургского сада, а потом рассталисья свернула налево, в сторону улицы Старой голубятни, а Фонтен отправился прямо, к своему городку Гренелль, где он обитал с матерью и двумя сестрами. На прощанье поклонился и сказал, что был рад нашему знакомству. Я сказала, что тоже. Но в душе решилаэто просто друг, ничего больше, не герой моего романа.
Дома свалилась на кровать и мгновенно заснула, даже не допив молока, оставшегося от завтрака.
3
Первые полгода постигала азы классического рисунка и лепки. Получалось хорошо не всегда, Лемуан подмечал каждую ошибку и серьезно критиковал, я печалилась, иногда даже плакала, только не при всех, а скрываясь в туалетную комнату. Но успехи тоже были, и от добрых слов наставника мне хотелось прыгать и танцевать, словно маленькой девочке. Александр Фонтен неуклюже пытался за мной ухаживать, но настолько робко, что сердечные наши отношения не продвинулись с первого знакомства ни на шаг (разве только перешли на «ты»).
Брат оставался у мсье Кошона и казался довольным своей участью, я его навещала по воскресеньям, если не было занятий, мы гуляли вместе, пили кофе с пирожными где-нибудь в кондитерской (и, что характерно, угощал он, с гордостью выкладывая заработанные сантимы). Вскоре мсье Кошон приобрел наш домик вместе с мастерской, а на вырученные деньги я сняла себе комнату в Латинском квартале и расплачивалась ими за учебу у Лемуана. Иногда бывала в гостях у четы Дидро. Оба относились ко мне как к дочери, наставляли на путь истинный и нередко баловали милыми подарками. А тем более, что мьсе Дени крупно разбогател: состоя в переписке с новой российской императрицейЕкатериной II, продал ей свою библиотеку, но с условием, что все книги останутся при нем до конца его жизни и он будет считаться библиотекарем на окладе. Августейшая особа приглашала ученого приехать к ней в гости в Санкт-Петербург. Он благодарил, соглашался, но никак не мог отважиться на такое дальнее путешествие, полагая, что не выдержит незнакомой пищи и русских морозов.
Резкий поворот в моей жизни неожиданно случился после Рождества 1762 года, кое мы отпраздновали с братом у меня на квартире, а затем навестили семью Фонтенов, где Жан-Жак моментально влюбился в старшую сестру АлександраЛуизу. Но об этом расскажу позже, ибо поворот у меня в судьбе состоял в другом. Александр сказал: «Давеча мсье Лемуан предложил мне пойти в помощники к бывшему своему ученикускульптору Фальконе. Тот сейчас заведует художественной частью на фарфоровой мануфактуре в Севревыпускают статуэтки-бисквиты по заказам мадам де Помпадур. И ему требуется подмастерье. А меня, по правде, мануфактура не слишком греет. Хочешь на это место?» Я спросила: «Жить, конечно, в Севре?»«Да, так что? От Парижа час езды на лошади. А зато не надо платить за жильекомнату дают за счет заведения. И харчи казенные. Да еще и подзаработать можно». Я задумалась. «А мсье Лемуан согласится меня рекомендовать?»«Спросим. Как известно, за спрос денег не берут».
Подгадали благодушное настроение мэтраон как раз угощал учеников по случаю своего дня рождения и прилично выпил, Александр и забросил удочку насчет Севра и меня. Лемуан только отмахнулся, весело рассмеявшись: