Оченно извиняюсь, ваше степенство, только не доложите господину французу, что ваяют памятник царю, мол, имею до него дело?
Женщина ответила:
Доложить доложу, коли буду знать, как сказать. Кто таков и какое дело?
Есмь казенный крестьянин Семен сын Григорьев Вешняков из деревни Ореховки Устюжинского уезду. Слышали мы, будто посулили они сто рублев за камень, на который памятник поставить. Так имеется таковой в Лахтинском лесу. Прозывается он Гром-камень, в честь царя, значить, Петра Алексеича.
Ну, гляди, коли врешь, спуску не дадут.
Для чего же врать, коли говорю, словно на духу.
Вешнякова впустили и препроводили в мастерскую. Он увидел почти законченную модель монумента, ахнул и перекрестился. Прошептал:
Свят, свят, свят! Будто бы живой!
Я перевела. Фальконе спросил:
Кто, Петр?
Крепостной отозвался:
Нет, конь.
Фальконе рассмеялся, а Семен продолжил:
Мы Петра Алексеича-то зреть не зрели, бо они почили в Бозе до нашего рождения. По рассказам стариков знаем. Посещали царь-то батюшка наши места. И на камешке том стояли.
Мало-помалу при моем и Петрове посредничестве удалось прояснить его легенду. Якобы много лет назад, воевали когда русские со шведами, проезжал Петр эту Лахту и увидел глыбу, торчащую из земли. Захотел подняться и осмотреть местность. Тут внезапно налетела гроза, гром гремел, молнии сверкали, и одна из них прямо-таки ударила в камень, на котором стоял император. И кусок камня отвалился. Но его величество не задело. Он перекрестился и сказал: «Бог меня бережет». И с тех пор население Лахты именует валун Гром-камнем.
Мэтр слушал, словно завороженный, бледный, и сказал потом:
Пресвятая Дева, да ведь это знамение! Камень, на котором стоял Петр, должен быть постаментом Петру. Да еще название какоеГром! Петр и есть гром и молния. Едем к де Ласкари!
И они помчались в Канцелярию от строений, где крестьянин снова изложил все, что знал про глыбу, а потом спросил, где и когда можно получить обещанные сто рублей. Де Ласкари ответил: «Все получишь сполна, я еще от себя добавлю, если камень твой к делу подойдет». Было решено, что назавтра утром он, Фальконе, Вешняков и несколько солдат сопровождения поспешат в Лахту.
Дальше знаю со слов мэтра.
Ехали около двух часов: по мосту через Неву, а затем вдоль Большой Невки мимо Крестовского острова. Вскоре по правую руку увидели озеро Лахтинский Разлив, где поблизости находилась мыза, поднесенная Екатериной II Григорию Орлову. Здесь де Ласкари спешился, а Этьен и Вешняков вылезли из брички, на которой тряслись. Углубились в лесшли не менее полутора часов, если не больше, по каким-то тропкам, известным одному Вешнякову. Лес стоял дремучий, корабельный, кроны наполовину скрывали небо, под ногами хрустели сучья и опавшая хвоя. Фальконе размышлял с тревогой: даже если камень удачный, как его достать из этой чащобы? Как перевезти к берегу? А потомна каком судне переправить до центра города?
При дальнейшей ходьбе почва начала хлюпатьначалось болото. «Скоро еще?»раздраженно спросил де Ласкари, совершенно изгваздавший сапоги. «Туточки, мы пришли ужо», отвечал крестьянин. И действительно: взору их отрылось обширное пространство посреди болота; весь во мху, покрытый травой, возвышался неимоверных размеров валун, видимо, вполовину вросший в землю. Он превосходил размерами камень из Кронштадта раза в полтора. Был намного больше, чем требовалось для памятника, и к тому же округлой формыа у монумента пьедестал предполагался в виде волны; значит, предстояли камнетесные работы. Но обтесыватьлучше, чем наращивать из нескольких составляющих. И к тому же первичную обработку можно было бы сделать прямо в лесу, облегчив тем самым задачу по транспортировке к заливу.
Ну, что скажете? обратился де Ласкари к ваятелю.
Фальконе проговорил:
Лучше и представить нельзя. Никаких иных вариантов не требуется. Эта глыба нам ниспослана небесами.
Закавыка одна: как ее отсюда выудить?
Ох, подумать страшно!
Сели, перекусили, перекурили, стали рассуждать. Ну, допустим, это болотце осушить не проблемане такое оно обширное. Обкопаем камень до основания, чтобы сдвинуть с места. Просеку прорубим в лесу. А потом, потом? Чем толкать? Как тащить? Сколько потребуется сил и средств?
Адъютант Бецкого сказал:
Что пугаться зряшно? Дело сделано: камень мы нашли. Завтра же с утра доложу шефу. Видимо, генерал сам захочет узреть воочию. Если он одобрит, то доложит императрице. И они совместно напишут указ о работах по пьедесталу. Выделят средства. Бросим клич механикам, инженерам Премию объявимкто придумает машину по перевозке камня, тот получит, не знаю, десять тысяч.
Тут проклюнулся Вешняков:
Я, конечно, извиняюсь, но несправедливо зело: мне, известно, сто, а ему, значит, десять тысяч?
Шевалье оскалился:
Ты, дурак, не равняй, пожалуй. Указать на каменьодно, а доставить его на местоабсолютно другое. Впрочем, если изобретешь нужную машину и ее построят, может быть, и сам получишь прибавку.
Уязвленный крестьянин замолчал.
Фальконе вернулся домой уже затемно. От усталости еле держался на ногах. Только произнес:
Уж не знаю, радоваться находке или нет. Замечательный валун, уникальный. Но доставить его сюдавсе равно что построить пирамиду в Египте. Голова трещит! Выпив стакан вина, он отправился в свою комнату и упал на кровать, как подкошенный.
6
Свадьбу Александр сыграл осенью. Оба новобрачных были католики (мсье Вернон покойный обратил в католичество и Наталью Степановну и затем по нашим же канонам окрестил дочку). Католический приход Святой Екатерины Александрийской был основан в Петербурге еще при Петре, а его племянница, Анна Иоанновна, разрешила возведение храма на Невском проспекте. Но при нас это здание стояло еще не достроенным, и молебны проходили в зале дома по соседству. Службы вел настоятель отец Жером, близорукий господин лет пятидесяти пяти, иссиня выбритый, с тихим, вкрадчивым голосом. Я исповедовалась у него не единожды. Спрашивал так: «Ты грешна ли, дочь моя?» Я отвечала утвердительно: да, живу с мужчиной, с ним не будучи в браке. «Это тяжкий грех, соглашался священник. Надо обвенчаться». «Обвенчаемся, как только сможем». «Нет, тянуть нельзя, погрязая во грехе все больше и больше. А появятся детки? Незаконнорожденные?» Возразить было нечего. И отец Жером отпускал грехи, взяв с меня слово, что пойдем под венец. А поскольку под венец мы не шли, каждая новая исповедь повторяла предыдущую.
Но зато у Фонтена все произошло замечательно: воскресенье, 11 сентября, выдалось безоблачное, теплоето, что русские называют «бабьим летом». Приглашенных было не очень многочеловек пятнадцать. Все красиво одетые, напудренные, надушенные. Но, конечно, невеста и жених первым номеромАлександр в темно-синем камзоле и массивных туфлях с пряжкой, а его Аннушка в белом кринолине и ажурной диадеме. Так как отца у нее не было, проводить молодую к алтарю поручили Фальконе. Новобрачным поставили две скамеечки возле ног настоятеля, и они уселись к нам спиной, а к нему лицом, как два птенчика. Настоятель произнес проповедь. И затем по канону спросил, нет ли у кого сведений, препятствующих ко вступлению в брак сих рабов Божьих. Сведений ни у кого не было. Я на бархатной подушечке вынесла венчальные кольца. Молодые ими обменялись, после чего стали мужем и женой и скрепили этот акт поцелуем. Мы остались довольны.
Стол накрыли в бывшем дворце Елизаветы Петровны прямо во дворе, так как погода позволяла, а строительство театра по соседству в воскресенье не шло. Было много тостов и пожеланий. Натали Вернон умиленно плакала. Сбоку играл лирические мелодии струнный квартет, нанятый Филиппом. Во второй половине празднества многие танцевали, в том числе и я с Фальконе. Он сказал мечтательно:
Вероятно, и мы так поженимся когда-нибудь
Неужели? вырвалось у меня. Ты решишься?
Дело не в решимости. Мэтр вздохнул. Просто памятник занимает нынче все мои мысли. Доведу до ума, и потом сразу под венец.
А ребенок пусть пока рождается незаконным?
Да, ребенок, ребенок, вспомнил скульптор. Я, конечно, ребенку рад, это дар Божий, но теперь, честно говоря, так не вовремя Ну, посмотрим, посмотрим. Не печалься, дорогая Мари. Ты же знаешь меня. Я человек честный, не оставлю тебя ни с чем, да еще и с младенцем на руках. Просто потерпи. Все в свое время.