Всего за 549 руб. Купить полную версию
Семь часов вечера. Стоя на пороге в черном льняном костюме, провожаю последних гостей четырех школьных подружек Кристен. Прижимаю каждую к груди, вдыхая сладкий аромат юности.
Она очень вас любила. Спасибо, что были ее подругами.
Лорен Раш стискивает мою руку:
Берегите себя, миз Блэр.
Увидимся, девочки, говорю я дрогнувшим голосом.
Лорен, обернувшись, грустно мне улыбается. Я провожаю всю четверку взглядом до лифта.
Заходите. Здесь по-прежнему ваша «кают-компания».
Кристен и ее друзья называли так нашу квартиру, потому что несколько лет это было место сбора их кружка. Скоро они найдут себе другую «кают-компанию». Обязательно найдут.
Направляюсь в кухню, стараясь смириться с тем, что потеряла не только Кристен, но и ее друзей. Ураган энергии, который они поднимали, пронесся мимо. Не будет больше ни посиделок с ночевкой, ни импровизированных вечеринок. Сестра училась с Кристен в одном классе, но в ее круг не входила. У Энни была только одна близкая подруга, Лиа.
Сейчас моя дорогая девочка сидит, облокотившись о столешницу, и рассеянно жует пахлаву, которую так любила Кристен. Взгляд устремлен в никуда, а по щекам катятся слезы. У меня сжимается сердце. Даже Лиа не приехала сегодня поддержать Энни. Она учится в Стэнфорде и до зимних каникул вырваться не сможет. Наверное, зря я разрешила дочери взять на год академотпуск по семейным обстоятельствам. Нужно было все-таки заставить ее вернуться в Хаверфорд. Избыток свободного времени не поможет ей справиться с горем, а наоборот. Сглотнув образовавшийся в горле комок, я наклоняюсь и целую Энни.
Держишься, дорогая?
Да. Она отворачивается и плечом вытирает слезы со щеки. А ты?
Больше всего мне сейчас хочется обнять Энни и разрыдаться, но ради нее я надеваю маску сильной женщины, у которой все под контролем. Она, как и все, должна видеть меня несломленной и даже благодарной. Да, да. Благодарной судьбе за то, что хотя бы одна из моих дочерей в то утро вернулась домой за телефоном и опоздала на поезд. Иначе я потеряла бы их обеих. А значит, и себя. Без Энни притворяться было бы бессмысленно.
Со мной все в порядке, вру я.
Отлично.
Энни берет еще кусочек пахлавы и удаляется в свою комнату.
Мне, наверное, стало бы легче, если бы она закричала: «Почему ты нарушила обещание и не повезла Кристен на машине?! Почему поставила свою дурацкую работу выше нас?!» Но она не требует объяснений, а просто уходит. Я виновата перед ней. Опять. Опять наш семейный круг сузился, как в тот раз, ко-гда ушел Брайан. Только теперь вина на мне. Если бы я не нарушила своего слова, Энни не потеряла бы сестру. С этим грузом мне придется жить дальше.
Роюсь в шкафчике возле кофеварки в поисках успокоительного. Непослушными пальцами достаю из оранжевого пузырька белую таблетку и глотаю ее, надеясь, что это чудо-средство притупит мою боль на ближайшие пять часов и пятьдесят лет.
Вытираю столешницу, когда в кухню входит моя тридцатичетырехлетняя сестра Кейт. Туфли она сняла, на босой ноге татуировка в виде розового бутончика. Она тянется за тряпкой:
Рик, давай я. А ты посиди.
Нет, спасибо. Мне проще отгонять мысли, когда я чем-нибудь занята.
Кейт садится на табурет, который только что освободила Энни:
Ты все очень хорошо организовала.
Спасибо. Может, через год соберемся еще раз. Семьей. Тогда и развеем оставшийся пепел. Двух недель, по-моему, недостаточно, чтобы попрощаться с человеком навсегда.
Жаль, что папа не приехал.
Отворачиваюсь и делаю вид, будто оттираю пятнышко с ручки холодильника. Мне не хочется говорить об отце о человеке, которого я считаю виновником смерти матери.
Он никогда меня не поддерживал. С какой стати сейчас начинать?
Рик, будь к нему снисходительнее. Он перенес тяжелую операцию на бедре. Ему так плохо!
Плохо, оттого что он болен? Или оттого, что не приехал меня поддержать? Скорее, первое. Я бросаю тряпку в раковину и поворачиваюсь к Кейт:
Кого бы я сейчас хотела видеть, так это маму. Она бы нашла что сказать.
Кейт встает и обнимает меня:
Представляю, как тебе ее не хватает. Ты так и не смогла смириться с маминой смертью, да?
Подавляю слезы. Когда мама утонула, мне было десять лет, а Кейт едва научилась ходить. Она только по моим рассказам знала ту добрую нежную женщину, которая любила слова, книги и всех пушистых существ. Кейти до сих пор не понимает, кого лишилась. И иногда я ей завидую.
Я не хочу с этим мириться, отвечаю я, качая головой.
А теперь у тебя новая утрата, даже еще более тяжелая. Но, Рик, ты научишься жить дальше. Кристен бы этого хотела.
Я в упор смотрю на сестру, и слезы опять начинают щекотать мне горло.
Как, Кейт? Как мать может жить дальше?! А?! Я хватаю ее за плечи и сквозь стиснутые зубы прибавляю: Говори! Мне очень хочется услышать!
Она привлекает меня к себе:
Ох, дорогая! Если бы я только знала!
Я прижимаюсь к плечу сестры щекой и зажмуриваю глаза:
Как бы я хотела быть на ее месте! Я бы с радостью умерла и за нее, и за Энни.
Знаю. Но для Энни ты должна сделать то, что гораздо труднее: продолжить жить.
Осень сменяется зимой. За окном то же, что в моем сердце: холод, пустота. Не пейзаж, а карандашный набросок на белом листе. Праздники меня едва не доконали. Рождество было мучением. Мы с Энни обменялись бессмысленными подарками и встретили новый год безо всякой радости или надежды.
Я делю для себя время на часовые отрезки и преодолеваю их по-разному: то меня наполняет ярость (тогда я съезжаю с дороги и изо всех сил бью по рулю), то одолевает удушливая тоска (приходится расстегивать воротник, чтобы не задохнуться). А в центре этого эмоционального водоворота сосущая душу бездонная черная дыра стыда. Почему? Почему я не сдержала обещания, данного дочерям?
Февральское утро. Половина шестого. Сижу одна на темной кухне, потягивая кофе. Маленький белый квадратик на экране телефона напоминает мне о том, что сегодня последний день месяца. Каждое утро я начинаю одинаково: набираю номер Кристен и жду.
Привет, это Кристен. Оставьте сообщение.
Закрыв глаза, я слушаю голос дочери. Потом робот говорит:
Память автоответчика заполнена.
Но я все равно шепчу:
Я люблю тебя. Прости, дорогая.
Снова набираю номер и снова слушаю. Я всегда буду класть на него деньги. Только бы не лишиться последней возможности слышать свою дочь.
Звонит домашний телефон, я вздрагиваю. На экранчике высвечивается имя сестры. Пытаюсь придать голосу немного бодрости:
Привет, Кейти. Чего так рано встала?
Решила перед работой испечь печенье для Молли и ее детей. Сегодня Джона возвращается домой из больницы.
Ты молодец, говорю я, живо представляя себе, как моя добрая сестра, не имеющая собственных детей и живущая на крошечном островке, встала ни свет ни заря и готовит на тесной кухоньке для моей старой подруги Молли Претцлафф. Как у парня дела?
Год назад старшеклассник Джона, сын Молли, на тренировке по баскетболу повредил позвоночник. Все прошлое лето Энни и Кристен провели на острове Макино, где собирали деньги ему на лечение. А я? Я даже цветов в больницу прислать не удосужилась. Новый приступ стыда.
Так себе. Ходить бедняга, похоже, не будет. Но руки заработали, и речь восстановилась. Уже что-то. Не представляю себе, как Молли управляется одна, пока муж служит в Катаре. По-моему, тяжелее всех приходится Саманте. Девочке всего семь лет. Ты ведь, когда сможешь, позвонишь Молли, поддержишь ее?
Да, говорю я, потирая виски.
Но на самом деле мне нечем утешить Молли. Нечего ей дать. Я сижу в глубокой темной расселине. Вижу свет наверху, слышу голоса, даже смех. Но туда, где я застряла, ничто не проникает.
Извини, говорит Кейти, я не спросила, как ты сегодня себя чувствуешь.
Чаще всего я вру сестре. Мол, все хорошо: держусь, мне уже лучше. Но в самые тяжелые дни правда просачивается наружу:
Неважно.
Расскажи. Я с тобой.
Зачем я нарушила обещание, которое дала Кристен? Если б я только могла вернуть тот крошечный отрезок времени, все сложилось бы иначе.
Не надо, мягко говорит Кейти, но я, облокотившись о стол, продолжаю: