Долго думали, напряженно, придумали наконец: Жилин и Костылин.
Дзыня говорит:
Я немного вздремну, а ты работай! На карнизе лягу, чтобы тебе не мешать.
Лег Дзыня на карнизе спатья голову обвязал мокрым полотенцем, стал сочинять.
Час просиделдва стихотворения сочинил, но каких-то странных.
Первое:
Жали руки до хруста
И дарили им Пруста.
С какой это стати, интересно, я должен кому-то дарить Пруста?
Второе:
С праздником Восьмого марта
Поздравляем Бонапарта!
При чем тут Бонапартубей меня Бог, не понял! Да-а. Видно, краткостьсестра таланта, но не его мать!
Дзыня просыпается, влезает в окнободрый уже такой, отдохнувший. Смотрит мои стихи.
Годится!
Особенно готовиться не стали, выгладили только шнурки. Вышли на улицу, пошли. Первым учреждением на нашем пути Госконцерт был. Заходим в кабинет к главному редакторуженщина оказалась, Лада Гвидоновна.
Вы поэты?спрашивает.
Поэты!
С подозрением косится на мой пахучий портфельне хочу ли я тут подбросить ей труп?
Ну что ж,говорит.Давайте попробуем! Тут заказ поступил от ГАИОРУДапесню для них написать... Сможете?
Сможем!
Сел я за столик у дивана, карандаш взял. Дзыня, верный товарищ, рядом стоял, кулаками посторонние звуки отбивал.
Минут двадцать прошлоготово!
Я пошел служить в ОРУД,
Это, братцы, тяжкий труд:
Столько лошадиных сил
А я одних их подкосил!
Посади своих друзей,
Мчись в театр и в музей,
Нозабудешь про ОРУД
Тут права и отберут!
Где орудует ОРУД,
Там сигналы не орут,
Не бывает катастроф
И любой всегда здоров!
Прочла Лада Гвидоновна. Говорит:
Но вы-то понимаете, что это бред?
Понимаем!
Впрочем,плечами пожала,если композитор напишет приличную музыку, может, песня и пойдет. Тема нужная.
А какой композитор?
Ну, маститый, надо думать, сотрудничать с вами пока не будет?
Все ясно!
Вышли мы на улицу. Дзыня говорит:
Знаю я одного композитора! На последнем конкурсе я симфонией его дирижировал... Полный провал! Думаю, он нам подойдет.
Приехали к нему, какая-то женщинато ли жена, то ли мать, а может, дочь?говорит:
Он в Пупышеве сейчас, там у них творческий семина-ар!
Ясно!
Стали спорить с Дзынею, кому ехать.
Ты Жилин,говорю.Ты и поезжай!
Ты перепутал все!говорит.Ты Жилин!
На спичках в конце концов загадаливыпало, конечно, мне ехать!
Сначала я не хотел пахучий портфель свой брать, потом вдруг жалко как-то стало егопусть хоть воздухом свежим подышит, погуляет!
Пока ехал я туда, волновался: все-таки Пупышево, элегантное место, Дом творчества!
Но, к счастью, все значительно проще оказалось: домик стоит на краю болота, поднимается холодный туман.
И все.
Зашел я внутрь, по тускло освещенным коридорам походил... никого!
Потом вдруг запахи почуял... Столовая.
Вхожуофициантка мне грубо говорит:
Ну что? Долго еще по одному будете тащиться? Через десять минут ухожу, кто не успелпусть голодный ходит... Вы что заказывали?
Что я заказывал? Довольно трудный вообще вопрос.
Сырники или морковную запеканку?
Прям даже и не знаю, что предпочесть!
А мяса нельзя?
Посмотрела на меня.
Ишь! Мяса!.. Один хоть нормальным человеком оказался!
Приволокла мне мяса. Большая удача!
Подходит ко мне распорядитель с блокнотом.
Сердыбаев?говорит.
...Сердыбаев!
Только что приехал?
Да.
Нукак там у вас в Туркмении с погодой?
Чудесно.
С кем будете жить?
Прям, думаю, даже так?
Определился в шестой номер, где как раз нужный мне композитор жил. Вхожудовольно молодой еще парень, сидит, кипятит кипятильничком в кружке кипяток.
Ты что?говорю.Ужин же как раз идет! В темпе!.. Ну, пойдем!
Привел я его в столовую, говорю:
Уж накормите его, прошу!
После ужина композитор мне говорит:
Может быть, сходим тут неподалеку в театральный Дом творчества?
Давай!
Только у меня будет к вам одна просьба...
Так.
Если увидите там японокне приставать!
...К японкам? Ну, хорошо.
И пока шли мы с ним в темноте, я все хотел спросить у него: «А есть они там?»
Но не спросил.
А там вообще оказалось пусто! Только в столовой двоеявно не японского видастояли, раскачиваясь, по очереди пытаясь вложить замороженную коровью ногу за пазуху, нога со стуком падала,и это все.
Когда мы вернулись, композитор сказал:
Не возражаете, если я открою окно?
Пожалуйста!
Всю ночь я мерз. Ну, ничего! Не так уж это много: не приставать к японкам и спать при открытом окне. Ничего страшного.
Для моего скоропортящегося портфеля это даже хорошо!
Всю ночь я мерзи с благодарностью почувствовал, как на рассвете композитор покрыл меня своим одеялом.
Во время завтрака подошел ко мне один из проживающих, сказал жалостливо:
Вас, наверное, послушаются. Скажите коменданту, чтобы не запирал бильярдную на замок.
Неожиданно я уже самым главным здесь оказался! И всюду так: издалека только кажетсядикая конкуренция, чуть ближе подходишьникого!
После завтрака композитор мне говорит:
Может быть, прогуляемся немного?
Можно!
Только единственная просьба!Он сморщился...
Не приставать к японкам!сказал я.
Он с удивлением посмотрел на меня:
Откуда вы знаете?
Но вы же сами вчера говорили!
И вы запомнили?!В глазах его даже слезы сверкнули!
«Да!думаю.Что же за сволочи его окружают, неспособные единственную запомнить, такую скромную просьбу?»
Неужто действительноя самый хороший человек в его жизни?
На прогулке мы разговорились, я рассказал ему о своих делах, оно своих... Выяснилось, кстати, что связано у него с японками: во время учебы в консерватории влюбился он в одну из японок, с тех пор не может ее забыть. Все ясно!
После прогулки он сидел за роялем, что-то наигрывая, потом пригласил меня и заиграл вдруг прекрасную мелодию!
Годится?резко вдруг обрывая, спросил он.
Для чего?
Для твоего текста?
Мы обнялись. Обратно ехал я в полном уже ликовании! Здорово я все сделал! И главноечестно! И человеку приятно, и все счастливы!
Иной раз хочется, конечно, приволокнуться за хорошенькой японкой, но можно же удержаться, тем более если человек просит!
Утром зашел я за Дзыней, понесли Ладе Гвидоновне песню.
Лада Гвидоновна наиграла, напела.
Что ж,говорит.Для начала неплохо! Хотите кофе?
Не знаем,говорим.
Учтите: мы только хорошим авторам кофе предлагаем.
Тогда хотим!
Жадно выпили по две чашки. Лада Гвидоновна в какой-то справочник посмотрела:
Вам за ваш текст полагается двадцать рублей.
А за подтекст?
А разве есть он у вас?
Конечно.
Тогда двадцать пять.
Стоим в кассу, подходит к нам Эммануил Питонцев, руководитель знаменитого ансамбля «Романтики».
Парни,говорит,такую песню мне напишите, чтобы английские слова в ней были.
А зачем?
Ну, молодежь попсоваядлинноволосая эта, в джинсахлюбит, когда английский текст идет.
Приехал я домой, написалсамую знаменитую нашу впоследствии песню:
Поручите соловью
Пусть он скажет: «Ай лав ю!»
Утром думаю: все, хватит! Пусть Дзыня теперь в Пупышево едет! А то текстов не пишет, с композитором не контактирует, а получает половину гонорара в качестве Костылина.
Вызываю его:
Поезжай в Пупышево! Все я сделал ужена готовое, что ли, не можешь съездить? Подселишься к композитору в шестой номер и сразу же скажешь, что любишь тех, что при открытом окне любят спать, а ненавидишь тех, которые к японкам пристают. Запомнил? Или тебе записать?
Запо-омнил!Дзыня басит.
Уехал он, а я все волновался, ведь перепутает все, наоборот скажет!
Так и есть! Появляется, без каких-либо нот.
Перепутал!говорит.Все наоборот ему сказал! Эх, записать надо былоты прав.