Всего за 319 руб. Купить полную версию
Кон-со-ла-тапо слогам произнёс Жан-Ба. Это на итальянском что-нибудь означает?
Я посмотрела на него опухшими от слёз глазами.
Конечно, всхлипнула я. Это означает «та, которую утешили».
Надо же, усмехнулся заправщик.
А потом подмигнул и пустился в пляс («ва-пи-ду ва-пи-да!»), вращая бёдрами, как таитянка. И танцевал, пока я наконец не перестала дуться.
Вскоре, уже с сухими глазами, я поглощала свою порцию омлета и картошки со шкварками, а мама вышла из душа и занялась малышами.
Через три дня я впервые отправилась в школу Сен-Совера, в класс месье Сильвестра.
А в следующий понедельник мама устроилась кладовщицей в издательство каталогов.
Я тогда ещё не знала, что начинаются самые важные годы моей жизни.
Глава 4Пятница23:00
Рагу из кролика в тарелке совсем остыло. Ночь за окнами замерла как вкопанная. Нинтоже.
Ну? Ты совсем не ешь, заметила Титания.
Ем-ем, встрепенулась Нин, как будто её разбудили.
Она машинально подцепила вилкой еле тёплый кусочек. Теперь она, пожалуй, не скоро сможет что-нибудь проглотить.
Ты говорила, что
Девушка запнулась, пытаясь собраться с мыслями, и откашлялась: в горле стоял комок.
Ты говорила, что Окто уехал в аэропорт встречать Ориона и Роз-Эме?
Так он написал.
Значит, завтра они будут здесь? Все трое? В этом доме?
Если всё пойдёт по плануда.
НоНин, прищурившись, посмотрела на потолок, будто надеялась сквозь него разглядеть небо. Ты всегда говорила, что твоя мать умерла.
Да. В определённом смысле так оно и было.
Нин мысленно повторила эту абсурдную фразу: в определённом смысле так оно и было. Её бабушка в определённом смысле умерла.
И, значит, этот Октопродолжала она, твой младший брат?
Один из братьев, да. Они с Орионом близнецы.
Ясно, чуть слышно проговорила Нин.
Она набрала в лёгкие воздуха. Чтобы задать следующие вопросы, ей пришлось приложить немало усилий, тщательно проговаривая каждый слог, словно она обращалась к глуховатой старухе.
То есть ты не единственный ребёнок в семье, как всю жизнь рассказывала?
Нет.
И ты не сирота?
Нет.
И тебя зовут не Титания?
Не совсем. Скажем, это мой псевдоним. Ник, если так тебе понятнее.
То есть, подытожила Нин, всё, что ты рассказывала раньше, было ложью. Подставой? Да?
Я была вынуждена врать, объяснила Титания. Но со вчерашнего дня необходимость в этом отпала. Поэтому-то мы сюда и приехали.
Нин медленно отодвинула тарелку. Ещё немного, и она бы швырнула её в стену вместе с остатками мяса и соуса.
Девушка несколько раз глубоко вдохнула, стараясь протолкнуть ком, по-прежнему стоявший в горле. И подумала, что ещё ни разу не пила вина.
Можно мне немного? спросила она.
Титания оглядела бутылку «Шато Тальбо», стоявшую на столе, потом перевела глаза на дочь, такую взрослую и красивую.
Можно тоже вина? повторила Нин, протягивая свой стакан. Мне надо как-то приободриться.
Титания испугалась. Рядом не было никого, кто мог бы принять решение за неё. Например, отца Нин. Впрочем, Ян никогда не проявлял к дочери большого интереса, и его мнение мало что значило.
Нет, решила Титания наконец.
Почему? воскликнула Нин, даже подпрыгнув от возмущения.
Ты задала вопрос, я ответила. Мой ответ: нет.
Считаешь меня ребёнком, да?
Есть куда более интересные способы взросления, зайчонок.
Перестань называть меня зайчонком! Это глупо!
Нин вскочила так стремительно, что опрокинула стул.
Почему? Думаешь, меня развезёт от одного стакана вина?!
Насколько я понимаю, тебе не требуется моего разрешения, чтобы делать всё, что взбредёт в голову, холодно заметила Титания. Поговорим об этом в другой раз. А пока ты будешь пить воду. И поднимешь стул.
Нет. Всё, хватит. Я замёрзла и хочу спать! Где в этом сарае спят?
Титания спокойно заткнула бутылку пробкой, поставила её на пол и налила себе воды.
Поспишь в другой раз, произнесла она. Я рассказала только самое начало, а история эта длинная, я предупреждала. Если ты замёрзла, у тебя в сумке есть одежда.
Фея саспенса снова взяла вилку и невозмутимо принялась за еду. Нин бросила на неё убийственный взгляд. Мать, оказывается, не только эгоистка, но ещё и совершеннейшая как это вообще называется? Так и не подобрав нужного слова, она взорвалась:
Какой-то бред! Ты мне всё это рассказываешь с таким видом, будто я не знаю какая-нибудь твоя читательница! Заваливаешь меня всеми этими именами, датами, воспоминаниямишарах, шарах! Но я не читательница, если ты забыла! Я ТВОЯ ДОЧЬ!
С этими словами Нин вдруг побледнела. По спине пробежала дрожь.
Если, конечно
Нет! крикнула Титания, роняя вилку. Конечно же, ты моя дочь! Моя единственная и неповторимая, обожаемая дочь! Клянусь!
Супер, невесело усмехнулась Нин. А тебе не приходило в голову поинтересоваться, хочет ли твоя обожаемая дочь всё это выслушивать? Просто спросить, готова ли я к этому?
Лицо Титании стало очень серьёзным. Конечно, она думала об этом.
Никто не бывает готов к правде. Поверь моему опыту. Для этого никогда нет подходящего момента. Просто однажды ты узнаёшь что-то и не можешь этому противостоять.
Ямогу!
Нин зажала уши руками и стала громко распевать: «Ла-ла-ла-ла», как вредная девчонка четырёх лет, которая не желает слушаться старших.
Титания закусила губу и не двигалась с места. Бунт дочери справедлив, но ей-то как себя вести?
Прости меня, пожалуйста, сказала она.
Ла-ла-ла-ла-ла
Прости, пожалуйста, повторила Титания чуть громче.
Ла-ла-ла-ла-ла
Нин, перестань! Хватит! Всё равно теперь ничего не изменишь!
Нин замолчала, медленно опустила руки и посмотрела Титании прямо в глаза. Ей хотелось испепелить мать этим взглядом, разложить на молекулы, распылить!
Я тебя очень прошу, прости меня, снова произнесла Титания, уже менее жёстко.
Фея саспенса не спеша вытерла рот бумажной салфеткой, задумчиво свернула её в трубочку, развернула обратно, сложила вдвое, вчетверо, ввосьмеро и только после этого наконец продолжила:
Поверь, я со вчерашнего утра только и думала, говорить тебе или нет. В самом деле, я могла бы оставить тебя в Париже. Приехать сюда одной и ждать ещё несколько недель или даже лет, прежде чем рассказать тебе правду. И если я решила, что в этот раз мы поедем вместе, то как раз потому, что больше не считаю тебя ребёнком. Наоборот, Нин! Я считаю тебя человеком восхитительного ума, взрослым, весёлым, сообразительным и живым. Я слишком тебя уважаю, чтобы продолжать держать в неведении относительно твоей собственной истории. Понимаешь?
Нет.
Нин повернулась к ней спиной и оказалась нос к носу с непроглядной тьмой, которая будто бы залепила оконное стекло свежим асфальтом. Нелепо, но Нин вдруг вспомнила о купальнике и полотенце, которые так и лежали сырым комом в сумке для бассейна. Надо бы их повесить, чтобы высохли. Ещё подумала, что, наверное, не сможет приехать на соревнования в воскресенье. И надо бы позвонить, предупредить об этом. И про Маркуса тоже подумала. И про подруг. И вообще про всю свою жизнь.
Она с рождения жила вдвоём с матерью, у них больше никого не было. Не к кому поехать на Рождество или юбилей: ни бабушки, ни дедушки, ни дяди, ни тёти, ни двоюродных братьев и сестёр. Да она даже отца почти никогда не видела! Только она и мать, одни на белом свете, как последние представители вымирающего вида. И теперь вдруг
Одно слово застряло в горле. Застряло и раздувалось там, разрастаясь с огромной скоростью, пока слёзы вдруг не выплеснули его наружу и слово не взорвалось у Нин на губах:
Ты меня предала! Зачем? Зачем ты меня предала?!
Вопрос хлестнул Титанию по лицу как пощёчина. Она снесла удар. Он был предсказуем и заслужен.
Мне очень жаль, проговорила она, не придумав ничего лучше.
Титания встала, обошла стол и с распахнутыми объятиями шагнула к дочери.
Иди ко мне, ласково позвала она.
Нин помедлила (не слишком долго) и позволила себя обнять. В ней боролись гнев, смятение и страх. Можно ли подать в суд на собственную мать за всё, что она сделала? Можно ли вообще подать в суд на человека, которому позволяешь себя утешать? Ведь, как ни крути, Нин вынуждена была признать, уткнувшись лбом в мамину шею: это самое надёжное место на Земле.