Всего за 319 руб. Купить полную версию
Когда я впервые поднялась на эту забытую богом возвышенность, мне было четыре года. Ну, почти пять. В то время моя мать водила что-то вроде небольшого фургона, «панар» пятидесятых годов. Тебе это, конечно, ни о чём не говорит. Но если коротко, то машина была ещё древнее, чем наш драндулет.
И ещё уродливее?
Представь себе летающую тарелку небесно-голубого цвета с двумя иллюминаторами сзади, круглыми, как рыбьи глаза!
Нин подцепила несколько грибов и улыбнулась. Машина с глазами как у рыбы? Отлично. Вот подходящая карета для феи.
В тот вечер, продолжала Титания, когда моя мать остановилась на заправочной станции, стрелка бензина уже зашла за красную полоску.
Фея саспенса закрыла глаза. Она представила себе во всех подробностях эту сцену из далёкого прошлого.
И небо тоже было красным, добавила она.
Глава 3Июль 1970
Я сидела, прислонившись лбом к одному из иллюминаторов, на заднем сиденье нашего «панара» и уже несколько часов молчала. Я высматривала первые признаки ночи. Боялась, что машина сломается и нам придётся опять спать на обочине. Меня пугал лес, из которого мы только что выехали. Но и облезлые холмы, показавшиеся впереди, мне тоже не нравились.
Ну, проговорила мать, выключая зажигание, кто был прав?
Я отлепила лоб от стекла и увидела две колонки заправки, а чуть подальшемагазинчик с чудно́й закруглённой витриной.
Ты, признала я с облегчением.
Очень важно, чтобы ты мне доверяла, Консолата. Иначе у нас ничего не получится.
Я повернулась к ней. В свои четыре года (почти пять) я уже понимала, какой моя мать была красивой, юной и одинокой. Слишком красивой, слишком юной и слишком одинокой, чтобы заботиться о таком количестве детей.
Ты не голодна?
Всё нормально, соврала я.
После варёных яиц, которыми мы закусили в Сен-Бонне, у нас в желудках ничего не было. Яйца уже давно переварились. Хорошо, что малыши спят.
Мне тоже нормально, сказала мать. Но я бы не отказалась от чего-нибудь вкусненького. Например, от супа из тапиоки. А ещё тартинок с тунцом-и-помидорами и перчёных сухариков!
У меня тут же слюнки потекли. Роз-Эме умела подобрать верные слова. Она знала их силу, их вкус. Жонглировала ими, как мячиками.
Ух ты, смотри! Думаешь, вон тот месье не угостит нас?
Она распахнула дверь фургона и вытянула наружу ноги, длинные и стройные, как у фламинго. Из глубины «панара» я хорошо видела этого типа: он стоял у заправки, неподвижный, как манекен, и смотрел на мою мать. На нём был рабочий комбинезон, в левой рукепластмассовая канистра, а над головойнимб. То есть всего лишь закат, красное солнце, которое залило всё вокруг и подожгло витрину магазина у него за спиной.
Я перебралась через сиденья и тоже выпрыгнула из фургона. Мне совсем не хотелось, чтобы опять было как в сквоте и чтобы этот тип возомнил себе всякое про мою мать. Я думала, что моё присутствие хоть как-то защищает её от мужчин.
Я уже закрываю, сказал он.
Мы на секунду, ответила мать. Наверное, вы наш ангел-хранитель.
Заправщик направился к ней, щурясь от яркого света заката.
Уж не знаю, кто из нас двоих ангел, сказал он, опуская канистру на землю.
Я поняла, что он меня не увидел, поэтому подбежала и вцепилась в мамины ноги. Пусть знает, что это моя территория.
Опроизнёс заправщик, впервые взглянув в мою сторону. Так вон он где, ангел!
Её зовут Консолата, сказала мать. Это итальянское имя.
Вы итальянки? удивился заправщик, глядя на наши светлые волосы.
Нет, но у меня большая страсть к языкам! Роз-Эме рассмеялась как-то чересчур громко.
Заправщик тоже чересчур громко рассмеялся, и я нахмурилась.
С тех пор как восемь дней назад мы уехали из сквота без единого су в кармане, нам встретилось уже несколько ангелов-хранителей: старик-свиновод, сваривший нам сосисок, хозяйка продуктовой лавки, у которой я спала в настоящей постели и пила лимонад, добрая женщина из Сен-Бонне с варёными яйцами Но на сей раз, хоть у нас и не осталось ни капли бензина, я была недовольна. Я люто невзлюбила этого типа с заправкиконечно же, из-за того, что он понравился матери.
И куда же вы едете? спросил он, снимая с колонки заправочный пистолет.
Куда глаза глядят, сказала Роз-Эме, играя прядью волос. Я работу ищу.
Я вздрогнула.
Но ты же сказала, что нам надо найти
Конечно, мы найдём что-нибудь поесть! перебила мать и пристально посмотрела на меня. Но для этого, представь себе, надо сначала найти работу.
Она с раздражением закатила глаза. Мне хотелось её укусить.
Какую работу ищете? поинтересовался заправщик, пока бензин рывками заливался в бак фургона.
У меня много талантов, соврала мать.
А, ну да! Например, к языкам! расхохотался он.
Не знаете никого, кому я могла бы пригодиться? вдруг очень серьёзно спросила Роз-Эме.
Тип медленно вернул пистолет в гнездо и, не сводя с неё глаз, вытер руки о комбинезон.
Уже поздно, сказал он. Тут, на возвышенности, даже летом ночи холодные. Я живу в Сен-Совере, несколько километров отсюда. Вам есть где ночевать?
Помимо всех прочих талантов моя мать обладала великолепной улыбкой. В тот самый миг, когда солнце окончательно исчезло за линией горизонта, она подарила её заправщику.
Вот так и получилось, что на следующий день, припарковав фургон на склоне, мать подсунула под передние колёса тормозные колодки и принялась выгружать из машины наши вещи. Я пыталась ей помешать.
Консолата, прекрати!
Но я не слушалась.
Перестань! крикнула мать, уронив сумку в мокрую траву.
Но ты обещала, что мы поедем к
Она приложила палец к моим губам.
Поедем чуть позже, Консо. Но, если я ещё хоть раз об этом услышу, не поедем уже никогда, понятно?
Вне себя от злости, я развернулась и побежала прочь.
Мать даже не попыталась меня остановить. Вокруг была такая глушькуда здесь было деваться малышке четырёх лет (почти пяти)?
Метров через сто я остановилась и посмотрела на свои ноги. Как сейчас помню: стёртые на мысках белые сандалии с вышитым цветком сбоку. Мне ничего не оставалось, только повиноваться матери.
Я вернулась к дому. Заправщик сидел на подоконнике, голый по пояс, свесив одну ногу вниз. Он умиротворённо курил, а за его спиной громоздились рыжие кровли Сен-Совера, похожие на кубики, которые кто-то рассыпал у подножия церкви. Утреннее небо над головой было совершенно прозрачным.
Проснувшись в тот день довольно рано, я слышала через перегородку, как они разговариваютмоя мать и он.
В издательстве каталогов есть рабочие места, говорил заправщик. Я там кое-кого знаю. Могу про тебя спросить.
Мать в ответ хихикнула, и вскоре из-под одеяла донеслось их приглушённое дыхание. Роз-Эме, как обычно, думала только о себе, забывала свои обещания, не считалась со мной, не говоря уж о малышах.
У меня даже в глазах потемнело от бешенства.
Не хочу тут оставаться! Не хочу тут оставаться! вопила я и изо всех сил топтала насыпь над дорогой.
Каблуки сандалий крушили комья глины, из-под ног врассыпную мчались муравьи и выползали из укрытий дождевые черви.
Не хочу! Не хочу! Не хочу!
Конечно, никакого проку от этого не было, но я топтала землю и кричала ещё довольно долго.
А потом колокола церкви Сен-Совер пробили полдень, я вернулась к дому и прямо в сандалиях, облепленных землёй, направилась на кухню.
Есть хочешь? спросил заправщик.
Я в те времена всегда хотела есть.
Его бёдра были обвязаны таитянским парео, он что-то помешивал в кастрюле; пахло очень вкусно.
Картошка со шкварками, моя фирменная. Жареный лук и омлет с зеленью.
Он победил: я выдвинула стул и уселась. Ноги не доставали до пола. Я слышала, как наверху, в спальне, плачут мои братья, а мама поёт в душе.
Меня зовут Жан-Ба, сказал заправщик.
Он растёр между ладоней несколько веточек тимьяна, и над кастрюлей пролился ароматный дождь.
Я предложил Роз-Эме записать тебя в школу. Учителя зовут месье Сильвестр. Ты уже ходила в школу?
Я покачала головой. В сквоте никому и в голову не приходило об этом позаботиться. Там дети были предоставлены сами себе и бегали повсюду без штанов и без забот. Они смотрели, как взрослые играют на гитаре, курят, ложатся спать когда придётся и засыпают в путанице ног, рук и волос. Но здесь, на краю возвышенности и в стране озёр, общепринятые правила всё ещё соблюдались. Дети не разгуливали с голым задом, ходили в школу, разучивали песенки, правила спряжения и историю Франции.