Шапко Владимир Макарович - Подсадная утка стр 9.

Ребята стянули рубашки, майки, сели на галечник, подставили белые спины прохладному ветерку и солнцу. За Иртышом на пологом взгоре распахнуто дышала пашня. Чёрными кострами бились над ней грачи. Ещё выше, на самой макушке взгора, щурилась на солнце деревенька. В сизой дымке неба по-весеннему рассыпались над домиками тополя. Сбоку пашни, по зелёному телу взгора, содралась и розово подживала дорога. Как по живому везлась по ней к деревеньке лошадка с телегой и мужичком И казалось, что и жадно дышащая пашня, и костры грачей, и деревенька с будто рассыпанными и заколдованными над ней тополями, и лошадь на розовой дороге, и весенний, пьющий солнце воздухвсё это было и будет вечно, всё это навсегда

 Как спокойно всё вокруг и ласково,  мечтательно светился Юра. Упершись худыми руками в галечник, походил он на белого тощего ангела с торчащими крылами.

Пашка согласился с Юрой, кинул камушек в воду и вдруг спросил:

 Юр, а где твоя мать? Ну, настоящая?

Лицо Юры сразу потухло.

 Я не знаю, Паша, но думаю, что она в Свердловске.

 Как это?!

 Папа мне сказал, что она умерла, когда я был совсем маленьким. Но это неправда. Она жива. Мне бабушка сказала.

Юра оторвал руки от гальки, обнял колени и невидяще уставился на несущуюся воду.

 Юр, ты про бабушку Какая бабушка?

Юра очнулся и, словно заново видя в реке всю свою жизнь, начал о ней рассказывать:

 Папина мама. В Омске мы жили. Когда папу взяли на фронт, мы с бабушкой остались вдвоём. Однажды вечером она мне сказала, что мама моя жива и жила до войны в Свердловске. И я там родился. А потом они из-за чего-то разошлись с папой. Я очень обрадовался. Ну, что мама живая. На другое утро проснулся и хотел позвать бабушку, чтобы она ещё рассказала про маму. Позвал, а бабушка молчит, подбежал к кровати а она уже холодная

 Ну а мать-то, мать-то чего?

 А про маму бабушка только сказала, что зовут ее Любой и она медсестра. А где живетбабушка не запомнила. Малограмотная она была, вот и не запомнила адрес.

 А отец? Отца спрашивал?

 Нет.

 А почему?..

Юра молчал.

 Ну и дурак ты, Юра! Да сразу за грудки: куда мать мою подевал? Отвечай!.. А ты

Юра судорожно тёр большим пальцем гальку, и Пашка почувствовал, что Юра сейчас заплачет.

 Ну ладно, Юра, ладно, дальше-то чего было? С кем ты жил?

Дальше Юра уже рассказывал, как он голодал, как опухали у него ноги: надавишь пальцеми вмятина белая, долго держится, смешно даже. Как расплывалась у доски учительница вместе со своими словами, когда сидел на уроках. Как долго и упорно соседи по площадке отдавали его в детдом. Как заступалась за него тётя Надясоседка по квартире, студентка,  не отдавала его, подкармливала, потом совсем взяла к себе, и как жил он у неё до самого приезда отца

 Я и сейчас письма ей пишу, и она мне отвечает. В гости зовёт. У неё у самой уже дочка естьТанечка. Как вырастуобязательно к ним в гости поеду,  закончил Юра, откинул руки назад и снова засветился мечтательным ангелом.

Взволнованный Юриным рассказом Пашка чувствовал однако какую-то досадную недоговорённость, чего-то самого главного не сказал Юра о матери и, чтобы разговор об этом окончательно не ушёл, Пашка поспешно перевёл его на Полину Романовну.

Оказалось, что Полина Романовна артистка, и приехала с Сергеем Илларионовичем и вещами сразу после войны. Полный вагон пришёл тогда.

 И она в этом вагоне?!

Юра рассмеялся и сказал, что вагона он не видел. На двух машинах подъехали они к дому.

 А она не обижает тебя? Полина?.. Ты только скажи!

 Нет, нет, что ты! Она хорошая

 У тебя все хорошие

Юра ничего не ответил, опустил глаза.

11

Будто наслушавшись чёрт-те чего в лесах Алтая, женой ревнющей выскакивает из предгорья взбалмошная речка Ульга. Нетерпеливо, зигзагами распихивает на стороны слоёные берега городкаи понеслась на расправу с этим обманщиком Иртышом. Тут навстречу ей остров растопырился, словно остановить, образумить её хочеткакое там!  мимо двумя рукавами обносится, и не слушая ничего, и не оборачиваясь. У насыпной старинной крепости соединяется вновь, и помчалась гулко вдоль крепостного вала, кулаками духаристо размахивая. В Иртыш ворвалась: ах ты, такой-сякой-разэтакий, Иртыш! Ты это с кем тут занимаешься?! Но перед недоумённым и величавым спокойствием супруга язык прикусывала, виновато припадала, пряталась на могучей груди и, успокоившаяся, растекалась.

К середине лета один из рукавов Ульги, огибающий остров, пересыхал в своем заходе, и образовывалась из этого рукава не то протока, не то озеро, не то болото. С чётким однако названиемГрязное. Вдоль берега Грязного перед войной и особенно после неё понаселились, понастроились бойкие люди. Хлевушки захрюкали, замычали стайки, огороды поползли к самой воде, утки закрякали, гуси загоготалии всё это в Грязное, всё в него, родимое. Люди эти бойкие быстренько свели почти всю тополиную рощу на острове, и та несколькими уцелевшими счастливчиками-тополями, свесившимися с берега, безуспешно пыталась теперь разглядеть в грязевой воде, что от неё, бедной, осталось. А где кончается просто грязь и начинается просто вода,  определить в Грязном было трудно. Бывало, играют ребятишки в догонялки, нырнёт какой-нибудь нырок, отрываясь от погони, и шурует лягушонком под водой, как бы темень руками разгребает. А темень-то гуще, гуще. Что за чёрт! Нырок сильнее дёргает руками-ногамиещё хуже: ничего не видать, тьма кромешная! Вынырнет испуганно наверх, как из жидкого теста выхлынет,  грязища!  лежать можно. Однако когда тут лежать? Вон догоняющий серым гальяном выплыл рядом, головёнкой крутит, грязью плюётся: погоня! погоня! И тут же оба у-уть!  ушли обратно в грязь и вонуже на середине выныривают, и мордашки вроде бы просветлели у них. Это значит, уже вода там.

А неподалеку, у берега, стоит с удочкой по колено в грязи юный рыболов в тюбетейке. Рыболов серьёзный, упорный. Ему не до догонялок. Он ждет «шшуку». Вот клюнула! Р-раз!  подсёк. Ага, попалась! Ох и тяжело идёт! Выволокведро ржавое, и головастики из него сигают Но тут, как зверь на ловца,  голос. Со взгорка, с улицы: «Утильля-я!» Это болтается на своей телеге, кричит казах Утильля. Будто кол из-под телеги воткнут в негоголову вскинет, закричит благим матом: «Утильля-я-я! Сырыё-ё-ё-ё!  и уронит голову в белую бородёнку, и мычит, пережёвывает:  Тряпкам-м, железкам-м, костяшкам-м бырём-м всё бырём-м» Снова кол снизу: «Утильля-я-я-я!»

Оголец хватает выуженное ведро, удочкуи побежал навстречу. Утильля смотрит на огольца добрыми старчески размытыми глазами, берёт ведро, прикидывает вес, вздыхает и забрасывает на телегу. Долго роется в драном чемодане. Улыбаясь, протягивает огольцу рыболовный крючок и впридачу гнилую, кустарно крашенную подозрительную резину под названием «воздушный шарик детский». Парнишка аккуратно цепляет крючок на тюбетейку и бежит обратно, удить. Раздуваемый «шарик детский» красным рогом бычится спереди: з-забодаю!

И вот в этом «водоёме» решил Пашка учить Юру плавать. А что, озеро Грязное самое подходящее место. А то куда годится: люди купаются, уныривают, в догонялки играют, а человек на бережку сидит. Грустный. Или на мелководье визгливой девчонкой приседает. А? Как на такое смотреть? Нет. Учить. И немедленно!

 Паш, а смогу?

 Сможешь, Юра, сможешь.

Пашка взял длинную пеньковую верёвку, Юру, Ляму и Махру и решительно двинул на Грязное.

Лодка плавила круги на самой середине озера: до берегастрашно подумать, не то что посмотреть. Юра цуциком трясся на осклизлом носу лодки. Был он обвязан по животу верёвкой. Пашка сзади держал верёвкустраховал. Ляма и Махра вцепились в борта лодки, ждали. Что будет.

В который раз уж Юра поинтересовался, как тут с глубиной, достаточная ли. Его успокоили: в самый раз.

 Этто ххоррошоо, когда глуббокоо,  дрожала лодка.  Только, может, где помельче сначала, а? Рреббятааа?  Юра поворачивается и моляще ловит глаза друзей. Махра и Ляма уводят глазане даются.

 Тебя что, столкнуть?  глянул из-под бровей Пашка.

 Нет!  взвизгнул Юра.  Я сам!

 Ну так давай!  Пашка озабоченным боцманом заперебирал верёвку: Юры тут всякие на судне, время только отнимают!