Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Заполошно визжа, примчались брезентовые пожарники, быстренько раскидались шлангами по всему двору и от души пошли лупить из советских брандспойтов в окна по немецким вещам Сергея Илларионовича. И хотя грех это большой смеяться над чужим несчастьем, но в глазах сбежавшихся отовсюду людей плясало вместе с пламенем откровенное злорадство. В пятнадцать-двадцать минут выгорел угол дома, и образовалась разинутая, какая-то ненасытно-жадная пасть, в которую лупили и лупили пожарники из брандспойтов, словно никак не могли её насытить водой
И как часто бывает на пожарах, последним прибежал сам хозяин. С сеткой, набитой овощами.
Он дико разглядывал эту, уже потушенную, чёрно-мёртвую парящую пасть на месте своей квартиры Вдруг по-звериному взвыл, рванул рубаху на груди, обнажив сизую русалку с рыбьим хвостом, и пошёл на Полину Романовну.
Сэрж, умоляю, Сэрж! отступала Полина Романовна.
От удара Сэржа Полина Романовна падала прямо и медленно, как колода.
Папа! Папочка! кричал Юра, хватая отца за руки.
У-убью, змеёныш! Озверевший куркуль занёс руку.
Юра пятился, втягивал голову, втягивал, судорожно выкидывая над ней худые руки.
Кинулся отец Пашки, загородил Юру.
Не смей, мерзавец! И, покачав в руках лопату, предупредил: Не смей Убью на месте
Из соседей не пострадал никто. У Чегенева, у милиционера, сгорел половик на крыльце да чуть прихватило перила. Пожилой Чегенев пинал по двору дымящийся половик и приговаривал: «Ай жалкам половик, ай жалкам!..»
Пашки тогда дома не было, и пожара он не видел.
19
Всё озеро сплошь было завалено туманом. Откуда-то из-под него истошно орала подсадная утка. Между её крякающими страстными очередями слышались свистящие и как бы растворяющиеся после ударов шлепки. Это падали на воду селезни. Охотники, подрагивая от утреннего холода и возбуждения, таращились из скрадка, но ничего не видели: ни подсадной, ни селезней. Пашка, ругаясь, вывалился наружу и, будто разгребая руками грязную вату, побрёл к подсадной. Испуганно затрещали крылья селезней. Пашка подтащил за бечеву вскрякивающую утку и, укоротив длину бечевы, воткнул кол чуть правее и ближе к берегу, где были хоть какие-то просветы в тумане.
Первым выстрелил Гребнёв. Вынырнувший в просвет селезень-крякаш на всех парах ударился к подсадной. Выстрел бросил его по воде.
Есть! Есть! Мой! Мо-ой! замолотился радостно Гребнёв.
Тише ты! Скрадок развалишь!
Второго снял Пашка. Потом снова Гребнёв. А дальше всё смешалось и начался какой-то размытый сон, бред. Гремели один за другим выстрелы. Не переставая орала утчонка: ещё! ещё! ещё! И охотники садили и садили из скрадка. За какой-то час было убито больше двадцати селезней. Глупые, обезумевшие от страсти птицы, почти не обращая внимания на выстрелы, падали и падали из тумана за своей смертью.
Гребнёв был как в припадке: его трясло, било, руки-ноги ходуном. Как он перезаряжал ружье и вообще попадал в селезнейнепонятно. Но бил он почти без промахов.
Поначалу Пашка тоже вошел в азарт: оглушительно шарахал из своей одностволки, выскакивал из скрадка, шумно метался по плёсу, торопливо собирал убитых селезней, и, покидав их в ямку под кустом, поспешно забирался на место. Но постепенно что-то сдерживать стало его, тяжестью наваливаться, тормозить. Стрелять он стал как-то через раз, словно забывая, что надо стрелять; по плёсу уже не метался, а угнетённо, как слепой, тыкался за утками, словно не видя их или забывая. Безумно высунувшись из скрадка, Гребнёв что-то зло склянкал ему. Пашка огрызался. Возле ямки что-то держало его, он подолгу стоял и смотрел на серую кашу из уток.
И отчетливо почувствовал вдруг он всю гнусность, всю подлость охоты с Гребнёвым и его подсадной. Господи, куда он влез? Куда вляпался?.. Пашка тоскливо замотался в сумраке скрадка.
Ещё зимой дядя Гоша принёс как-то журнал «Вокруг света», и там Пашка прочёл, как на Аляске добывают котиков. Врываются в стадо и бьют палками направо-налево глупых, неповоротливых, беззащитных животных. Побоище! Кровавое побоище! У Пашки волосы шевелились на голове, когда читал он про это. И выходит, он тоже палкой Огненной палкой! У-у-у!
Ты чего? на миг повернулся к нему Гребнёв. И тут же забыл о нем.
А подсадная утчонка, ведомая одним инстинктом, не обращая внимания на выстрелы, вытягивалась шеей к самой воде и, трепеща всеми перьями, с хриплой надсадой крякала быстренькими очередями:
Кр-ря-я, кря-кря-кря-кря Кр-ря-я, кря-кря-кря-кря
Да они же с Гребнёвым два подлорожих, затаившихся как их?.. сатунёра в скрадке! Сатунёра! И утка-прости-господи на воде! Ими выпущенная! А? Кто кого подлей?!
Кр-ря-я, кря-кря-кря-кря Кр-ря-я, кря-кря-кря-кря
Жгучая ненависть к Гребнёву нахлынула, замутилась, потемнела в Пашкиных глазах. У, га-ад!.. Но лихорадочный Гребнёв ничего не видел, не слышал, не подозревал. Он только тянулся и тянулся в дырку вслед стволов, того и гляди, сам дробью в селезня полетит.
Во время выстрела Пашка успел подтолкнуть.
Ты чего, ты чего! Твою мать! вскинулся как ошпаренный Гребнёв.
Нечаянноувёл глаза Пашка.
А селезень-дурак не разобрал в утренней серости свой счастливый номер, покрутился поблизости минуту-другую и опять плюхнулся туда, откуда только что вытряхивался, ломая крылья, судорожной, дикой свечой. Гребнёв тут же ударил по нему.
Дальше Пашка тупо сидел и вздрагивал от выстрелов. Скрадок, как дырявый мешок, сыпался сеном. К ногам Пашки падали пустые папковые гильзы. Они прощально воняли едкой гарью и навсегда затихали. А поверх всего неистребимо висела, рвалась громыхающими бичами наружу, накрывала весь берег, весь плес проснувшаяся, непобедимая гребнёвская страсть.
О! О! Сел! С-сел! Я! Я! Мой! М-мой! И тут же бах! бах!..
И надрывающаяся на воде утчонка казалась продолжением его граблистой жадности-страсти. Сутью его. Привязанным и дергающимся на верёвке кулацким нутром его. И сорвись оно с этой верёвкизаполонит весь плёс, всё озеро, небо всё, весь мир!..
Кыр-ря-я, кря-кря-кря-кря!.. Кыр-ря-я, кря-кря-кря-кря!..
«А если б Юра?.. Если б он увидел?» как по сопатке ударило Пашка с шумом начал выламываться из скрадка.
Куда? К-куда полез? придушенно зашипел Гребнёв.
Пашка хотел просто уйтии всё, но зачем-то сказал:
Уток собрать много уже. Покури пока. Устал, поди, бедный
Гребнёв потемнел, но промолчал, стал пляшущими пальцами выковыривать из пачки пусто-сыпучие папироски.
Слева, из гор выдавилось чахлое, как яйцо-болтун, солнце. Туман стал красным, начал съёживаться, сворачиваться, пятиться к Иртышу и там, будто с горки, скатывался и уносился, красно растворяясь в быстрой воде.
Пашка собрал расстрелянных селезней и побрёл назад. Остановился у берега. Сгорбленный, с опущенными плечами. В одной руке ружьё, в другойсвязка птиц. Поднял связку: побежала, заплакала вода. Зажмурившиеся головки селезней изо всех сил тянулись к чему-то Пашка опустил руку, разжал пальцысвязка мягко вошла в воду и расколыхнулась тушками на стороны.
Кыр-ря-я, кря-кря-кря-кря!.. Кыр-ря-я, кря-кря-кря-кря!..
Пашка тупо смотрел на подсадную утку. И вдруг отчаянно, больно, словно навсегда сдирая в себе обманутого подростка, закричал:
А-а-а! Га-а-адина-а-а! Н-на-а-а! И навскидку: ж-жа-ах!
Утку швырнуло, вплеснуло в воду, перепончатая лапка царапнула воздухи всё.\
Тишина. Ствол дымится у воды
Сзади затрещал разваливаемый скрадоки вытаращенно-белый Гребнёв плюется сеном.
И тихо, внятно, без заикания, как совсем другой человек:
Ты что ж это наделал, выкормыш комунячий?
И взвился фистулой:
А-а-а?! Да я тебя да я У-убью-у!!
Гребнёв ухватился за концы стволов и, выскуливая, пошёл на Пашку с этой страшной дубиной.
А-а! Долго молчал! Закрякал! Пашка лихорадочно перезаряжал ружьё. Тесно тебе в скрадке, тесноПерезарядил, вскинулв упор: Подходи! Враз башку снесу! Ну-у!!
Гребнёв побледнел, выронил своё ружьё. Пятясь, оступался, хватался за осоку, за кусты
Стой, гад! Не уйдешь! И Пашка, потеряв голову, ударил поверх ненавистной башки.
Гребнёв плашмя шмякнулся в осоку, полежал и жабой скакнул вслед дыма, за разваленный скрадок, и дальше. Треща кустами, скатился на другую сторону косы, к Иртышу, скрипнул галькойи затих. Спрятался, исчез, провалился.