Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Впрочем, бабуля Нейман горячо уверяла, что рыжий цвет - очень даже еврейский, мол, рыжих евреев собралось пол Израиля, и что мой папа Виктор Викторович (имя в детдоме ему дали, как часто тогда случалось, в честь победы в Великой Отечественной войне - и имя, и отчество) - типичный, настоящий, стопроцентный аид. Папа хохотал и говорил, что не возражает, мама тоже смеялась и уверяла, что ей всё равно и всегда было всё равно. А я так и не поняла: всё равно ли было бабуле с дедулей? Похоже, что не очень. Но с какого-то момента это уже не могло иметь ни малейшего значения.
Бабули и дедули не стало за два года до ухода папы, и умерли они с разницей в пять месяцев, успев прописать меня в своей квартире и всё оформить, чтобы не подкопаться никому и никогда, а "у девочки сразу своё жильё". К шестнадцатилетию я стала хозяйкой двухкомнатной роскоши в очень хорошем доме недалеко от метро "Профсоюзная". Сдалась мне эта квартира! Лучше бы бабуля с дедулей пожили подольше, подольше!
- Они очень тебя любили. Даже больше, чем меня, - тихо плакала мама на поминках. А то я не знала. Помню, как дедушка не просто громко разговаривал, а кричал... Эх, он мне тогда казался таким большим, огромным! Когда выросла, выяснилось, что роста в нём было всего 169 сантиметров. Но в моей памяти седой великан громыхал зычным басом:
- Оставьте ребёнка в покое! Корреспонденты, киношники, интервью - с ума посходили! Да, девочка - гений, но не смейте её мучить! Её надо беречь! Вы что - про вундеркиндов не знаете? Им намного проще поломать жизнь, чем любому обычному ребёнку!
Бабуля согласна кивала и в паузы, когда дедуля переводил дух, быстро вставляла возмущённое:
- Безобразие, да!
Только зря они кипятились: мои родители вовсе не хотели никакой популярности и славы, оно само так вышло. Кому-то попало в руки моё стихотворение, он его показал ещё кому-то, кто-то оказался журналистом, у которого был друг литератор... ну, и понеслось. Москва же - путь к вершителям судеб не такой уж длинный, намного короче, чем у жителей провинции. Мама с папой, скорее всего, просто не знали, как правильно реагировать, растерялись и не умели противостоять наглому наскоку прессы и дурковатой нашей творческой и околотворческой интеллигенции, обожающей на кого-нибудь молиться, из кого-то лепить идола. А уж если это ребёнок - совсем здорово, ведь прибавляются "чистота помыслов, невинность души".
И пошла писать и плясать губерния про "новое поколение, рождённое в такое время, когда всё нравственное, возможно, растоптанное безжалостными коваными сапогами прошлых годин, расцветает в детских душах, возвращаясь к нам через этих удивительных малышей гениями Цветаевой, Пастернака и других великих..." Реальная цитата из пафосной статьи в "Советской России", пожелтевшая вырезка которой с моей мордой лица хранилась у нас вместе с другими подобными публикациями в отдельной бухгалтерской папке. Тётенька-корреспондент захлёбывалась от восторга нового знания про вундеркиндов и реинкарнацию.
На перроне, в нестёртых следах Пастернака
оставляя свой след,
ты вздохнула, как будто бы внутрь простонала,
восьмилетний поэт.
Евгений Евтушенко посвятил эти строки Нике. Не знаю, читал ли он мои стихи, попадались ли они ему... Может, не понравились в отличие от Никиных?
Переживала ли я, завидовала? Нет, мне вполне хватало внимания прессы и последствий оного. В школе со мной учителя чуть ли ни на "вы" разговаривали, а одноклассники взирали с удивлением, потому что... Потому что я была нормальным ребёнком, обычной "хорошисткой" и изрядной любительницей проказ. Не вязался мой образ с "большим поэтом" в детских головах (во взрослых, впрочем, тоже). В общем, лучшие подружки быстро забывали про то что я - та самая Белла С...... Белка я, обыкновенная, свойская Белка. И слава богу!
Меня здорово огорчало, когда с приходом бабули и дедули в доме начинались трения по поводу моей "популярности". Взрослые спорили, иногда ругались, это пугало. Даже кот Фима забивался куда-нибудь подальше с глаз и вылезал из ниоткуда лишь тогда, когда всё успокаивалось. Я чувствовала себя виноватой... Лучше пусть ничего не будет - никаких фотографий в журналах и восторженных публикаций о "юном даровании", лишь бы дома царил мир без конфликтов, хотя те конфликты хорошего с лучшим были не опасные, не страшные - все родные хотели мне лишь добра. И не очень понимали, как правильно воспитывать любимого ребёнка-вундеркинда.
Поэтому просто обожали и берегли.
Я их всех очень любила!
РОЖДЕНИЕ ДЕМОНА
В один прекрасный день папа нашёл себе в жизни заботу: оказывается, его всерьёз беспокоило моё "обезьянство". Слишком активная мимика, любовь к кривлянью и, самое, с его точки зрения, опасное, что мои чувства всегда отражались на лице. Папа считал это признаком беззащитности: по его мнению, для любого встречного-поперечного я никакая не загадка, не тайна, а со всех сторон чёткая мишень. Профессиональные знатоки детей - педагоги - здорово подпитывали его беспокойство.
- Не всё в порядке, - хмурилась, качая головой воспитательница в детском саду.
- Что не так? - пугался пришедший за мной папа.
- Вы бы показали девочку невропатологу. Или даже... ну, вы понимаете.
- Ничего не понимаю! - сердился и нервничал папа. - Что с Беллой не так?
- Очень кривляется, чересчур, лицо постоянно... шевелится. Даже когда она молчит, понимаете? Или слушает что-то. Может быть, тик? Похоже, знаете ли, на тик.
Моя мама педиатр, и она прекрасно знала, что нет никакого тика. Но будучи гиперответственным человеком, показала меня трём невропатологам - именитым и с репутацией. Они в свою очередь уверили маму, что у её дочери нет неврологических проблем, тика и прочих бед, а есть сильная эмоциональность и "активная мыслительная деятельность". В силу малолетства я просто ещё не умею контролировать свои эмоции, и они у меня все напоказ. Пройдёт, а навык контроля непременно придёт, нет никаких поводов для треволнений.
Родители успокоились, а я сама и не волновалась. Но годы шли, я уже ходила в младшую школу, а "контролировать" физиономию так и не научилась. Поэтому меня "браковали" для кино о вундеркиндах и по этой причине фотографы сходили с ума: "вечно получается какой-то косоглазый чёрт, а не хорошенькая девочка!" Плохие были фотографы, теперь я понимаю. Детей просто надо уметь снимать. А этим было нужно, чтобы я принимала правильные позы. Позировать - о, нет, не для меня!
Говоря откровенно, не очень помню, как всё происходило на самом деле, пересказываю по воспоминаниям родителей. Сами же ситуации подзабыла - слишком была мала. Папу происходящее тревожило, мучило, он беспокоился за меня и думал, как предотвратить возможные неприятности и беды. Думал, думал и придумал.
Помню, как однажды он сказал:
- А давай учиться изображать Снежную королеву!
- Зачем? - удивилась я. - Она ведь плохая, злая.
- Понимаешь, - папа замялся. Как объяснить ребёнку, пусть даже слегка гениальному, что лицо твоё - враг твой? - Иногда мысли и чувства бывают написаны на твоём личике, - я тут же подбежала к зеркалу.
- Где?
Папа засмеялся.
- Да везде! Слышала слово "мимика"? Это выражение глазок, улыбка или сморщенный носик.
- Знаю!
- Ну вот... у тебя мимика очень активная. Это называется эмоциональная выразительность.
- Это плохо?
- Вовсе нет! Но иногда может быть не очень... безопасно. Например, если какой-то не очень хороший... плохой человек... замыслил что-то против тебя и хочет знать твои мысли.
- И он их видит? - помню, я прикрыла ладонями лоб.
- Он может о них догадаться, глядя на твою прелестную мордашку. И его нужно обмануть!
- Как?
- Научиться делать выражение лица Снежной королевы, у которой оно всегда одинаковое, как в сказке, как в фильме, помнишь? Лицо не выражает ничего. Как будто ты участвуешь в карнавале и на тебе маска этой королевы. Знаешь, у Высоцкого есть одна песня... ой, это тебе пока рано!
Он не говорил о том, что надо мной могут смеяться, как над обезьянкой-игрункой, или думать, что я ненормальная. Что неприлично кривляться, это может быть неприятно окружающим. До всего этого я додумалась сама намного позже, когда уже безупречно владела умением делать лицо Снежной королевы. Некоторые называют подобный навык покерфейсом - модное нынче словечко. Ни папа, ни я тогда его не знали. Папа не был опытным игроком в карты, мы всей семьёй иногда дулись в дурака или в фараона, на этом карточные познания у нас заканчивались.