Мама сделала лицо. Это значилоне приставай к отцу! Но тут отец поднял голову и сказал:
Слушай, сынок. Ты уже не маленький. Ты все должен знать.
И он рассказал мне, что хотел с получки пойти в баню. У банной кассы он вынул из кармана десять рублей, взял их в зубы, а сам стал искать в кармане мелочь. А в этот момент мимо пробежал человек. Он на ходу вырвал у папы из зубов десятку и убежал. Отец постоял, выплюнул уголок бумаги, который остался, и пошел домой. И теперь сидел и пил чай.
Ну, а как твои дела?спросила меня мама.
Я почувствовал, что все сейчас расскажу, и заткнул рот батоном. Я жевал и глотал батон, а родители смотрели на меня.
Я же тебе говорила, Петр,сказала мать отцу,а ты все свое: ребенок привыкнет, у него появятся друзья,а где они, эти твои друзья, где он привыкнет? Ты видишь, каким он возвращается каждый раз?
Отец обнял меня и молчал.
Ты бы, сынок, постарался,сказал он наконец,поговорил бы с ребятами. Они, знаешь, веселых любят, громких.
Сам ты что-то не очень громкий,сказала мама.
Почему же,обиделся папа,ты бы на работе меня видела. Там я бойкий, веселый. Шучу. Все смеются.
Мать махнула рукой и ушла на кухню. Но сразу же вернулась.
Вот уже пятый десяток тебе. А где твои друзья? Хоть раз помнишь, чтобы у нас весело было, песни там или что?
Ну как же, а Морозовы? Морозовы друзья нам или как?
Друзья?фыркнула мать.Три года уже не были. И тогда, помню, все зевали, на часы поглядывали. А может, действительно на Первое мая пригласить их?
Хм,сказал отец,можно бы. Можно пригласить. А потом, глядишь, так и пойдетмы к ним, они к нам. Я с Алексеем в шахматы...
А я с Татьяной на кухне там чего! Ну так пригласишь?
Отец молчал.
Да нет,сказал он наконец,не стоит. Да и не придут они.
Мама ушла на кухню.
4
На следующий день из школы домой я бежал и прибежал весь красный. Дома я снял шапку, и от головы пошел пар.
Ты чего, сынок, такой веселый?спросил отец.
Я залез в шкаф, зарылся в чистое белье и оттуда стал кричать, что сегодня братья Соминичи пригласили меня в баню.
Ну,обрадовался отец,это как же?
А вот так,гулко кричал я из шкафа,подходят они ко мне на перемене и говорят: «Горох, мы сегодня в баню идем. Пошли с нами!»
Тут все из шкафа свалилось на меня, я запутался в полотенцах, майках, пододеяльниках. Отец помогал мне вылезти, и мы оба смеялись.
Кое-как мы запихали все обратно в шкаф.
Мать,закричал папа,собери-ка Александру белье! Он в баню идет.
Папа надел пальто и куда-то вышел. Вернулся он скоро и достал из кармана длинный батон. Я взял его в руки и увидел, что это не батон, что это такая красивая мочалка. Она пахла, как целый стог сена.
Вот,сказал отец,чтобы уж все было как следует.
Тут меня всего так и пронзило, даже слезы брызнули, так и захотелось забросить эту мочалку куда подальше!
Через десять минут я шел по улице с набитой сеткой и вдруг увидел впереди Соминичей,один чемодан на двоих. Я догнал их. Они молчат. И я молчу. Они остановятсяи я, словно мне шнурок нужно завязать.
Вдруг один из них меня заметил и толкает другого.
А ты что?говорит ему другой.Забыл? Мы же его в баню пригласили. Ну что, Горох, собрался? Трусы не забыл? А полотенце? А мочалку?
Как он про мочалку сказал, так я чуть не свалился прямо тут, у бани!
Ну вот,удивился Соминич,а чего я такого сказал?
В бане было тепло, хорошо, тазы звенели. На трубе, под самым потолком, сидел голубь. Он вспотел, был совсем мокрый и, видно, сам был не рад, что сюда попал. Все столпились внизу и обсуждали, что делать с голубем.
Да выпустить его надо на волю,говорил краснолицый священник с крестом.
Да, выпустить,говорил длинный парень в запотевших очках,он же сразу обледенеет.
Но тут один, коренастый и весь разрисованный чернилами, вдруг выругался, растолкал всех и полез по трубе, покрытой капельками. Он долез и снял голубя. Голубь затрепыхался и когтями порезал ему руку. Но он только засмеялся и прямо спрыгнул на скользкий кафельный пол, проскользил по нему и остановился в глубокой мыльной луже. Он погладил голубя,голубь был взъерошенный, даже видна была его кожа. Разрисованный погладил голубя и посадил его пока под перевернутый таз.
Пойду жене звонить,сказал он,чтобы шаль принесла. Автомат тут есть?
Есть, есть,сказал священник,иди, хороший человек.
Ну,сказал Соминич,берем тазы!
Мы взяли тазы. У меня был таз светло-серый, у одного Соминича рябой, а у другого совсем почти черный. Мы налили их горячей водой и осторожно поставили на скамейки.
Ну у тебя и мочалка,сказал Соминич,представляю, как ею можно помылиться!
А вот так,сказал я и стал тереть об нее мыло, потом стал тереть себя, пена росла все больше, на ней крутились пузыри, и в пузырях отражались окна и лампочки, и там они были кривыми и разноцветными. Я запылил себе лицо, потом пена попала в уши, и я стал слышать глухо.
Ну, хватит,словно издалека услышал я голос Соминича,теперь смывай!
Я протянул рукино таза с водой не было. Я ощупал всю скамейкуно таза не было. Я вытянул руки и пошел вперед. Тут я услышал тихий смех, и кто-то из братьев меня ущипнул. Мыло попало мне в глаза, в рот, и я чуть не задохнулся. Тут на меня нашла такая ярость! Не глядя, в темноте, я размахнулся изо всех сил и ударил. И радостно засмеялся, потому что попал прямо в зубы. Я стоял и смеялся, но тут вдруг почувствовал такой удар! Я упал и легко, как обмылок, проскользил под скамейками до стены. Тут я открыл глаза и увидел, что надо мной, тяжело дыша, стоит разрисованный чернилами и заносит кулак для нового удара.
Ты что же,кричал разрисованный,за что же ты меня в зубы ударил?
Пока он говорил, рука его опустилась, он только взглянул на меня еще раз, взял из-под таза голубя и вышел. Когда я пришел из бани, я слышал, что родители не спят. Я молча разделся и лег.
5
На следующее утро я проснулся и очень удивился тому, что я еще есть. Тикали часы. Светила лампа. Отец сидел спиной ко мне и ел.
А, сынок, проснулся,сказал отец,садись-ка за уху!
Я подошел к столу. Действительно уха. Странно. Уха меня развеселила, я словно забыл про вчерашнее. Я быстро поел, оделся и пошел. У ворот в тулупе стоял наш дворник Кирилл. Проходя мимо него, я очень старался не встретиться с ним глазами. Я всегда стараюсь входить и выходить, когда его нет. Потому что я не знаю, здороваться мне с ним или нет? Я и не здороваюсь. А это так неприятномолча мимо него проходить. Вокруг нас с ним словно какая-то область получается, в которой даже двигаться труднее, чем просто в воздухе. Наверное, он думает, что я не здороваюсь потому, что за человека его не считаю. Это ужас, если он так думает! Дело вовсе не в том, что он дворник, просто нас с ним не представили. Вот и сейчас. Очень трудно идти. И вдруг я заметил, что голова его медленно вниз ползет. И тут я понял: это он поздороваться хочет, но так, если я не отвечубудто бы это он просто почесался.
Здрасте, Кирилл,сказал я.
Здрасте, Саша,сказал он и так улыбнулся, что я засмеялся.
Я побежал по улице. Впереди шел длинный-длинный старик в полосатых брюках.
«А что, если у него время спросить? А?подумал я.Что тут такого?»
Я догнал его и спросил каким-то патефонным голосом:
Не скажете, который час?
Старик остановился, полез в жилет и достал часы с серебряной крышкой.
Сейчас,сказал он,стрелка до минуты дойдет. Все. Восемь часов сорок пять минут. А вы видели где-нибудь такие часы? То-то!
После него я спрашивал время у милиционера, у молочницы, которая достала часы со дна бидона, у молодой красивой женщины с часами в браслете.
Сколько времени?спросил я весело у гуталинщика.Спасибо,сказал я,пять минут десятого? Это что же выходит?
Тут я припустил по бульвару и в школу прибежал ровно в девять.
6
Я сидел и думал. Почему? Почему, когда на меня смотрят, я отвожу глаза? Почему даже первоклассницы рисуют на мне мелом? Почему, когда на меня машут рукой, я краснею и отхожу в сторону?
Я думал, думал и все сильнее волновался и вдруг решил попробовать. Хоть капельку. Конечно, никогда меня не будут так любить и бояться, как Самсонова. Но, может, все же попробовать?