«Наверно,думал я,наверно, я где-то ошибся, не может быть, чтобы было так легко». Но постепенно я поверил в свою победу, в свою правоту и запомнил собственное правило: «Чем легче, тем лучше».
Первое время меня поражала, давила мне на уши тишина. Не только не было прежнего шума пресса, сами рабочие теперь как-то изумленно молчали. Раньше они привыкли кричать друг другу, перекрывая шум, теперь это выглядело смешно, а разговаривать нормально они еще не привыкли.
Щелкая по кафелю, я проходил к какому-нибудь станку, протягивал рабочему нарисованный карандашом на желтой миллиметровке эскиз. Рабочий смотрел, кивал, клал эскиз под железную лампу возле станка, а я, повернувшись, шел обратно, в тишине.
Наверно, месяца два все привыкали к тишине и потом оценили ее.
Наш главный механик, встретив меня в коридоре, сказал:
А ты молодец! А то тут тоже до тебя был один такой... Тоже, видите ли, шум ему мешал. Так он по-другому немножко сделал: сам постепенно оглох.
Солнце село в море и осветило рыбу
Через год меня назначили начальником группы. Теперь я мог в некоторой степени сам выбирать темы наших работ.
Помню, как мы разрабатывали, а потом испытывали стетофонограф. Каждое утро, по холодной весенней грязи, мы шли через двор больницы в специально нам отведенный желтый флигель с осевшим кафельным полом, имеющим скат в одну сторону, с замазанными белилами окнами, с незнакомым острым запахом. В углу, накрытый белым простынным чехлом, стоял наш стетофонограф. Анализируя спектр дыхания больных, он мог по хрипам легких определить заболевание.
Тяжело было проводить эти испытания!
Потом, когда стетофонограф взяли, я мог заняться давнишней своей темойдефектоскопом для автоматической отбраковки кирпича на конвейере. Им я занимался еще на дипломе, и с тех пор к нему не удавалось вернуться, и, насколько я знаю, на мелких заводах отбраковка кирпича велась вручную. Не могу объяснить, чем мне так была дорога эта тема. Она не была особенно тонко-научной. Странно сказать, она волновала меня физически. До сих пор я ощущал присутствие шершавого кирпича в ладони, до сих пор помнил, как мы ехали на стройку и, переезжая мост, я увидел освещенный вечерним солнцем травянистый склон, обломки кирпичей, забор.
Вообще-то дефектоскопы были, но дорогие.
А мой дефектоскоп был дешевый, переносной, помещался в двух небольших чемоданах, и, установив его на конвейере по бокам бегущей брезентовой ленты, можно было ни о чем не беспокоиться, ультразвуковые датчики быстро прослушивали каждый кирпич, и если в нем была трещина или внутренняя пустота, «раковина»,короткий шпенек выворачивался из моего аппарата и сбрасывал этот кирпич с ленты.
Собрав дефектоскоп снова, я выехал на испытания, взяв из группы лишь одного Сеню.
Войдя в вагон, я сразу же погрузился в какую-то спячку и проспал полтора дня.
Проснулся я внезапно.
Я почему-то был в купе один.
Я лежал, чувствуя, что произошло что-то важное, но что именно, я не смогу сейчас понять, лучше даже и не пытаться.
Еще было странно, что поезд стоял, и было поэтому очень тихо.
Я оделся, сдвинул зеркальную дверь и пошел по пустому коридору.
В тамбуре спустился вниз по крутым железным ступенькам.
Два поезданаш и встречныйстояли рядом. В пространстве между ними бродили пассажиры, и сразу же образовался пыльный коридор, освещенный оранжевым вечерним светом из-под колес. И свет этот казался светом из какой-то далекой прекрасной страны.
Среди пассажиров шныряли старухи с ведрами мелких абрикосовжерделей, как они их тут называли.
Один абрикос, падая из ведра в кошелку, выпрыгнул наружу, бочок его лопнул, он покатился в теплой пыли, и струйка сока, тянущаяся за ним, покрывалась пылью, становилась мохнатой, как нитка пушистой, теплой, колючей шерсти.
Я дошел до конца состава, потом вернулся назад и, схватившись за поручни, снова залез наверх.
Поздней ночью мы приехали в Ростов и, просидев до утра на вокзале, первой же электричкой отправились на наш завод.
Сначала электричка шла как бы в овраге, среди обрывов справа и слева.
Вот какая-то станция. Высоко над рельсами, вверху, стоит над обрывом белая хата с маленькими окошками, дверь закрыта шевелящейся занавеской. Вот занавеска вдруг выдувается пузырем наружу, открывая темное глубокое пространство за порогом.
Потом тянулась ровная долина до горизонта, и по ней среди желтой травы текло сразу несколько нешироких серых блестящих речек.
Вот по одной из них, занимая всю ширину и даже свешиваясь слегка по бокам, плывет сам собой огромный стог сена, и, только приглядевшись, можно заметить под ним черненькую лодку и маленькую фигурку человека на корме.
Потом поезд стал забираться вверх, и вдруг слева, за высоким, как чувствовалось, обрывом, далеко на горизонте сверкнуло Азовское море.
Теперь уже подряд тянулись села, серые домики среди высоких зарослей кукурузы, подсолнухов.
Берег изгибался вдоль моря дугой, и все тянулись домики, желтые подсолнухи, серое море. И вдруг вдали, на этом же плавно изогнутом берегу, стали подниматься высокие трубы.
Но до труб этих мы не доехалиэти трубы оказались не наши,а спрыгнули на маленькой станции на шершавую серую платформу.
Потом мы шли по селу, по дороге, посыпанной каким-то толченым местным камнем. Желтая извилистая дорога, красные георгины в палисадниках, синий чайник на стуле.
Мы обратились к женщине, адрес которой нам дали в квартирном бюро.
Сейчас!сказала она голосом гулким и раздвоенным от близкого колодца.
Она вытащила тяжелое ведро, поставила его на цементную площадку возле колодца и, вытерев руки о передник, повела нас к нашему жилью.
Дом этот находился через дорогу, на небольшой глиняной площадке над морем, над обрывом.
Площадка была обсажена по бокам рыжей, уже увядшей кукурузой. На краю среди кукурузы стоял дощатый туалет, а дальше сбегал длинный склон, служивший, как видно, свалкойогрызки арбузов, белые сплетенные змейки картофельной шелухи, сизые рыбьи головы покрывали обрыв до самого пляжа.
Мы вошли в дом. Две пустые комнаты с неровно побеленными стенами и крашеным деревянным полом.
Вот. Матрасы я вам дам,быстро заговорила хозяйка.А если что захотите кушать, вот плитка тут стоит, посуда.Показала посуду, прикрытую марлей от мух.Картошку там, помидоры можете брать у Тоси. Вон ее двор,она показала калитку наискосок.
Переодевшись попроще, полегче, мы с Сенькой взяли два пустых ведра и пошли туда.
Мы закрыли за собой калитку в высоком глухом заборе и оказались в каком-то особом мире...
У горячей стены сидела кошка, вытянув изо всех сил вперед свою кривую заднюю лапу, и длинно лизала на ней мех остреньким шершавым языком.
Увидев нас, она подняла голову и, глядя на нас, застыла, соображая, менять ей позу, вставать, убегать или можно продолжать умывание.
Но тут из темных дверей вышла Тося и повела нас за дом, где был у нее огород.
Пространство было ограничено с одной стороны домом, с другой забором и кустами. За дом не попадал ни малейший ветерок с моря, воздух здесь был горячим и неподвижным.
Большие блестящие листья, стелющиеся по земле, две какие-то непонятные маленькие клетки, стоящие одна на другой, с привязанными внутри прозрачными фиолетовыми баночками для воды, большой таз с треснувшими рубиновыми помидорами на солнцевсе это казалось каким-то раем. Казалось, что дальше ничего нет, что мир счастливо заканчивается в этих пыльных горячих кустах на краю огорода.
На три рубля Тося нам насыпала полведра картошки, а в другое ведро положила длинненького перца, капусты, помидоров и еще каких-то непонятных плодов.
На Сеню, как ни странно, все это изобилие действовало почему-то раздражающе.
Ну что это еще за плод? Для чего?раздраженно говорил он на кухне, держа в руке блестящий оранжевый шар.
Он раздраженно бросил этот непонятный плод на сковородку, и она неожиданно отозвалась долгим, нежным, прекрасным звоном.
Вот для чего,сказал я, когда долгий, нежный звон затих.
Сенька понемножку стал разбираться что к чему и, все еще рассерженно сопя, сварил прекрасный овощной суп из капусты, помидоров и перца.