Худой, ровно и жестко обросший грузин давно уже следит за ним с нарастающим негодованием и вот вскакивает:
О-о-о! Что, что такое? Зачем пристаешь? Ас-с-а-а!
Вскочил, умчался в туалет, хлопнул, даже дверь задребезжала.
Тот оцепенело смотрит вслед:
О! А что я такого сказал?
Постоял, послушал общее неодобрительное молчание.
Нет, ну честно. Что такого?.. Как неродные... хотел узнать, кто за кем... как неродные.
За оставшееся короткое время он успел со всеми переругаться, потом полез с поцелуями, вызвав даже у лысого и у старика невольные улыбки... И даже парикмахерша в зеркальном зале перестала брить, отвела лезвие с валиком мыльной пены, прислушалась, а он, обрадовавшись, стал рассказывать всю свою жизнь по порядку, снова успел всем надоесть. Я глядел на него с завистью,за какие-то пять минут человек сумел вызвать столько переживаний и у себя, и у других... У меня, может быть, за всю жизнь столько не будет.
Потом он сидел, вдруг притихший, накрытый белой простыней.
Вышел с синеватым, блестящим лицом, с розовой, чистой, подбритой шеей.
Вдруг загляделся на кассиршу. Она, встав на четвереньки, открыла деревянный шкафик у пола, вынимала стеклянные банки с краской, считала, перекатывая. Постояв, он вдруг рухнул рядом с ней.
Позвольте... помогу...
И вотгрубая, крашеная, излишне расплывшаяся, давно грозившая выгнать его прочь,заулыбалась, в ней показалась женщина.
Ну ладно, ладно. Себе-то хоть помоги.
Потом он стоял, в пальто, смотрел сосредоточенно, как она метет пол.
А мы с вами одинаково живем,вдруг проговорил он.
Это в чем же?
В швабрах,сказал он.
Она все мела, стуча палкой по ножкам стульев. И неожиданно вымела пару ботинокбелых, сморщенных, в известкеочевидно, оставшихся после ремонта.
Вот,показала она,могу подарить на память. К сожалению, других нет.
Он постоял, молча глядя на них.
К сожалению бы я их надел,задумчиво сказал он.
Потом медленно, неохотно вышел. Стукнула дверь, задребезжало стекло. Сразу стало тихо, спокойно, пусто.
У моей любимой, постоянной столовойочередь. Вот подскочил розовый, седобровый старичок в берете.
О-о-о!закричал он, увидев народ.
Да, вот так!обернулся к нему последний.Минут сорок придется постоять. А то и час. А что вы думаливсе в жизни так легко? Нет уж, извините.
Вот наконец я сижу за столиком, озираюсь. Все не верится, что я тут последний раз.
Сосед слева, маленький хитрый человек, открывал меню медленно, осторожно, и сразу, глянув в щель, захлопнул, словно боясь выпустить бабочку, и сидел, дожидаясь, с лицом загадочным и нетерпеливым.
Сосед справакрепкий, лысыйяростно крутил и раздирал бараний сустав.
Напротив сидели два хилых молодых человека, видно из ученых, и один, размахивая тонкой рукой, говорил другому:
Они хотят драки? Ну что ж, они ее получат!
Подошла официантка. Всегда у них почему-то такой недовольный вид, словно эта работа для нихтак, между прочим, а уж завтра...
Сосед, захлопнувший меню, сразу оживился.
Значит, так,заговорил он, держа пальчик на отлете,мне бифштексик, с лучком. И кофе, с лимончиком. Сделайте так: смешайте два сортаарабика и алжирский, в пропорции три к одному...
Официантка хмуро слушает.
Вот ведь интересный человек! Прекрасно же знает, что принесут ему самый обычный кофе, ан нет, опять повторяет: «...и с лимончиком, понимаете?»ему, видно, приятно ощущать себя гурманомраз и жутко пробивнымдва, якобы ему принесут какой-то особый кофе!
Тот седобровый старичок в углу, стянув берет и стряхнув с него воду, сидел теперь тихо и, видно, думал: «Да-а. Жизнь сурова, это верно. А я-то забылся, распрыгался».
Пасмурно, шлепает дождь. Узкое пространство между кирпичными домами. Темновато. Только в окнах на первом этаже яркое, с фиолетом, дневное освещение. Кажетсятам тепло, уютно. Вот, сразу за окном, работает женщинана большой деревянной раме пружинами растянуто ярко-красное одеяло, сверкает; стучит иголка швейной машины, и женщина водит под ней, поворачивая, раму, прошивая в одеяле все узоры, слабо проведенные мелом. В другом окнепредварительный этап (верно, я иду наоборот): разостлав алый сатин, две женщины кладут вату, ровняют. Дальшеперемычка между домами, на уровне бельэтажа, и там, тоже в необычно ярком свете, сидит женщина в красном платке, и со всех сторон облегают ее высокие, до потолка, кипы одеял, где повыше, где пониже. Вот бы войти туда, влезть на груду одеял, согреться, поспать под уютное чмоканье, шлепанье дождя... Но почему-то это невозможно.
Дальшеповорот, по мостикам над лужами идут люди. Окошко с поднятым вверх фанерным ставнем, тамтусклый свет, лежат серые куски мыла, висят зеленоватые губки. Толпятся люди с авоськами, некоторыес тазами.
Один из тех переулочков, по которым вдруг выходишь в совсем другую часть города.
...Уже два часа болтаюсь я в мебельном магазине. Все вроде бы ясно, и в то же время ничего не ясно.
Полумрак. Продавец, в синей коломянковой куртке, с голубым фирменным значком, сидит у себя за столом, плетет из шпагата какую-то особую веревочку.
Ну так что,подхожу я, потеряв терпение,будет сегодня машина или нет?
Он досадливо машет рукойне мешай; шевеля губами, считает петли. И действительно! У него, можно сказать, веревочка не выходит, а тут лезут со всякой ерундой.
Потом вдруг поднимает глаза, смотрит.
Базар-вокзал!веско произносит он, почесывая мизинцем веко.
Это что-то совсем сложное. То ли какой пароль, то ли вообще онсвоим мыслям.
Слышноподъезжает машина. Сейчас мы погрузим мою новую мебель, она уже оплачена, упакована. Вот, а в этом чемодане все, что имело смысл взять из старого: книги, некоторые вещи...
Входит шофер, в фуражке с кожаной тульей, с блестящим козырьком, в плаще с массой хлястиков, накладных карманов, клапанов, погончиков... Он сразу идет к продавцу, и они долго совещаются тихими, напряженными голосами. Шофер поглядывает на меня. Я знаю, что так он не поедет, ему нужен «дохлый вариант». Вообще, это понятие довольно широкое,только не обычный рейс. И дело тут не только в деньгах, хотя разговору про них много,нет, иногда он сделает и себе в убыток, главное емупочувствовать свою работу важной, рискованной и пусть хоть немного таинственной...
Они все шепчутся.
Ладно,подхожу я,кончайте свои примочки. Все будет нормально.
Наконец мы влезаем в темную высокую кабину, освещенную лишь маленькими лампочками со шкалы.
Ну ладно,говорит шофер,я щелкалку не включаю, а ты мнекрасненькую...
Мне все это так знакомо, что даже становится весело.
Нет уж,говорю я,поедем тупо, по счетчику.
Ух ты, японский бог!..произносит он с восхищением.
II
В новой своей квартире сгрузил я купленную мебель, оставил чемодан и ушел. Заметил только, что сильно пахнет масляной краской, и все. Ну и хватит. Там-то я пока ничего не забыл. Примерно ясно: выстелить пол серым бобриком и ходить бесшумно, в мягких туфлях. Доманет? Неизвестно. Потом машинкатук!одну букву, и снова тихо.
Вот и Ленька недавно переехал. А теперь у негоинтерьер!
А сейчас я иду по улице. Вернее, тут и улиц нет,огромные пустыри, дома далеко, редко. Вот горит почему-то костер. Лепит мокрый снег, все залепил. Я разбегаюсь и еду, оставляя за собой две черные полосы. Побежал к автобусу и развеселился. Дует ветер, и летят большие куски мокрого снега. Гляжудевушка собирается сесть в автобус. Подхожу сзади, снимаю перчатки и закрываю ей ладонями глаза. Никогда бы этого не сделал, если бы не шел такой необыкновенный снег. И она это понимает.
Вам очень нужно ехать?спрашиваю я.
Не знаю, что бы она сказала в обычную погоду. Но сейчасметель, и лицо ее покрыто снегом и водой.
Не очень,говорит она,я ведь ничего еще такого не делала, что бы очень было нужно.
А метель все сильнее. У всех прохожих мокрые лица. Они отдуваются, смеются и легко знакомятся друг с другом.
Куда мы идем?спрашиваю я.
Не знаю,говорит она,понятия не имею.
А я думал, хоть она знает.
Мы выходим на широкую улицу. На остановке автобуса стоит очередь. Доска с автобусными номерами залеплена снегом. Я леплю снежок и бросаю в доску. Открываются номера, о которых никто никогда не слышал. Все ждалиномер один, ну от силы два, а тутдвести восемьдесят шесть! И вот подходит автобус. Все садятся и едут. Шофер объявляет остановки неуверенно. Видно, едет здесь в первый раз. Шофер объявляет остановки и шумно вздыхает в микрофон.