Да нет, конечно, есть у нее новые, нормальные платья, а если каких и нетуж конечно, она в состоянии их купить,за свою долгую и трудную жизнь она все же вышла, как говорится, в людикандидат наук, руководитель отдела, да и детей, в общем, вывела в эти самые люди, так что в состоянии себе все купить, да и есть у нее все, а вот возится целое воскресенье с каким-то тряпьем. Вообще, как я понимаю, воскресенье для нее самый тяжелый день. Немножко она не знает, что ей делать.
На работе она властная, энергичная, громогласная. Делает все быстро, с лету, иногда просто первое, что приходит в голову, но потом стоит на этом упорно. Переспорить ее невозможно. Она просто не слышит доводов, а с искусственно-веселой, натянутой улыбкой продолжает твердить свое.
...Я вхожу к ней. Она сидит у лампы, надев очки и сразу став старше,читает журнал «Здоровье». Снимает очки, кладет их на раскрытый журнал. Мы сидим молча, слегка улыбаясь, смотрим друг на друга. Но вдруг она спохватывается:
Чего ж ботинки такие белесые? Шаркнул бы щеткой...
Да зачем? Ну ладно, ладно, хорошо.
Тащусь к шкафу. Делать мне больше нечего!
Открываю шкаф. Пустые коробки, банки, старые пыльные газеты свалены кучей. Зачем она все это хранит?
А где гуталин-то?
Где-где! Поищи.
Что это тут у тебя? Зачем?
Молчи уж! Много ты понимаешьзачем. Мало ли что?
Что мало? Что мало ли что?кричу я, расшвыривая все эти коробки, склянки, тряпки.
Вот же он!вдруг кричит она, выхватывая маленькую, черную железную баночку, с натугой открывает, на дне присохшая корочка гуталина.На-а! Эх ты,теперь разошлась,фефела! Гуталин найти не можешь! Как жить-то будешь?
Что значиткак будешь жить? Я уже живу...
Пропадешь ведь!причитает она.
Ну, это ерунда. Не те нынче времена, когда можно пропасть из-за того, что не нашел гуталин.
Теперь она не скоро остановится. А главноечто я все это давно уже знаю. Дачто надо всю жизнь работать. И необходимы аккуратность и упорство...
Да я, в общем, и согласен. Только вот работа у меня немножко другая, чем она знает,поэтому она все не может ее увидеть. И упорство нынче требуется в другом, чем тогда.
А так-то я согласен.
Конечно, я понимаюне гуталин ее расстроил, ее все беспокоит тот не совсем обычный путь, который я выбрал в жизни. Наверно, ей было бы спокойней, если бы я взял навсегда надежную и всем понятную профессию, с хоть и не большим, но постоянным окладом, и пусть медленным, но неизбежным продвижением по службе. Как Женя Лабунец, наш сосед.
Конечно, ей было бы спокойней, если бы я угомонился и стал обычным служащим, как Лабунец,только не думаю, чтобы она в глубине души этого действительно хотела.
Вообще, я давно заметил, что она, конечно, значительно шире всех этих прописей, которые сейчас произносит, но, может, она и сама не знает об этом, а может, специально скрывает, заботясь, как бы я не запутался и заодно не «спортился».
Вот, возьми, Женька,все еще продолжает,ведь звезд не хватал. А глядишь, худо-бедно... А ты, со своими великими идеями? Пан или пропал? Как бы не вышлопропал. И главноезачем? Есть у тебя профильвот и зарабатывай им деньги...
В середине этой фразы вдруг звонит телефон, и последние слова она договаривает уже в трубку. Да, это постоянная ее привычказаканчивать фразу в телефон. Этим она как бы подчеркивает свою колоссальную занятость. И только потом уже:
Алле? О, Марья Николаевна! Наконец-то! Зазнались, зазнались...
Марья Николаевнадавнишняя подруга, с которой они вместе учились. Теперь она жена министра, но часто звонит матери из Москвыминут по сорок беседуют, по часу.
...Что? Как Сима? (это мой брат). Предлагают ему двухкомнатную. Но знаете где? За Красненьким кладбищем! Представляете? Он так прямо и закричал на комиссиисчитаю это издевательством!
Ничего он не кричал. Вечно она все преувеличивает, словно ей мало.
...Да, да... Смотрела... Постановочная вещь, безусловно... Да, по сравнению с романом проигрывает, безусловно... Я, знаете, буквально проверяла по тэксту. Да, по тэксту...
Поздний вечер. Опять она сидит перед телевизором, смотрит, и даже, я вижупереживает. Удивительно, насколько мало нужно, чтобы привести ее в волнение. Наверху труба лопнула, и потолок немного потекнебольшое темное пятно,так для нее этовсе, конец света, целая трагедия. Я давно ей говорю: нужно снизить уровень переживаний, так тоже нельзяволноваться из-за каждого пустяка...
А недавно приходит совершенно бледная:
Сейчас мне парикмахер ужасную вещь рассказал. Один его знакомый шел по тротуару, и вдруг с поперечной улицымашина, и прямо на неготрах! Хорошо, он не растерялся, успел вспрыгнуть на кабину, так ему только два ребра сломало. А задумайся ончто было бы, а? Представляешь?
Ну, послушай,говорю я,это даже не твой знакомый, а парикмахера, да и то вряд ли. И может, вообще, все тут в сто раз преувеличено, и машина только собиралась, а тыуже...
И сейчасидет на экране совсем уже чушь, какой-то нелепый детективона и то волнуется:
Ой, сейчас он его убьет! Вот этот шпион, да? Или этот? Ой!
Мама!кричу я,не смей переживать! Никто не шпион. Все это прекрасные люди, наши советские артисты, никто никого не убьет.
Ну, тебе-то вообще все безразлично!
Так. Получил.
Я подхожу к окну, достаю между стекол пропитанный жиром сверток с ветчиной, выхожу на кухню. О, горчица! Хорошо. Кажется, соседская. Ну, ничего страшного. Все равно они разрешат. Не будить же.
И вдруг из комнаты вылетает мать, хватается за банку, натянуто, неестественно улыбается, и кричит, но почему-то шепотом:
Оставь, что ты делаешь? Слышишь, оставь! Это не наша!
Наконец выкручивает банку у меня из пальцев, тяжело дыша, ставит ее на стол. И вдруг заплакала, совсем неожиданно, внезапно...
...Я ухожу к себе, ложусь в постель, залезаю между прохладными простынями... А она-то все сидит, штопает небось какой-нибудь старый чулок, натянув его пяткой на скользкую перегоревшую лампочку.
Да, конечно, сейчас уже и прачечные, и чулки можно новые покупать, когда старые рвутся, а не сидеть вот так по ночам. Но у нее уж такая привычкавсе время что-то делать, пока не свалишься.
И действительно, раньше иначе было и не прожить. Особенно раздумывать, колебаться было некогда. Помню, как в войну она тащила нас троих. Ничего не было. С поля, за двадцать километров, принесет мешок сахарной свеклы на зиму, наколет дров, и уже поздно вечером поставит чугунок со свеклой, парить. Получалось что-то сладкое, рассыпчатое, пресноене до вкуса...
Вставала она тогда часов в пять. Семь километров до работы пешком. Семь туда, семь обратно. Так же примерно и после войны. Тогда действительно от каждой мелочи, от любого слова многое зависело, если не все. И теперь, жизнь легче стала, а она, уже по привычке, живет все так же, как тогда...
И теперешние ее чрезмерные волнения... Тогда и правда каждый день происходили события, от которых, например, зависело наше здоровьеесли не жизнь. Сейчас уже таких опасностей не встретишьтак часто. А масштаб переживаний остался. Только уже перенесла она их на события более мелкие, более удаленные...
Последнее, что я замечаю,как светлая, лучистая щель в ее комнату вдруг становится темной.
Ювобль
После работы он стоял на углу, и тут его кто-то так хлопнул по плечу, что стряхнул пепел с папиросы. То оказался старый его приятель, Баш или Кустовский, что-то в этом роде. Они прошли между штабелями бревен и вышли к набережной, усыпанной щепками. На опрокинутой лодке сидел старик, заросший, в пыльной кепочке, раскручивая в бутылке кефир. За лодкой, прямо на земле, сидел и плакал парень.
Что это Витя плачет?обращался к нему старик.Кто это Витю обидел? За что? А за то Витю обидели,голос старика зазвенел,за то Витю обидели, что он вчера восемь рублей показал и смылся.
И напрасно Витя говорил, что это были деньги на билет, что он уехать хотел,старик его больше не слушал.
Войдя с Кустовским и оглядев всю картину, он поздоровался с парнем и стариком и удосужился выпить кефира. Бутылка пошла по кругу, потом по квадрату.
Потом вышло солнце, и они стояли у кирпичной стены и играли в пристенок тонкими, почти прозрачными пятаками. Он стоял над всеми, постукивая пятаком о кирпич, и рука его ходила плавно и точно, словно лебединая шея. Тут появился еще один игруля, в длинном зеленом пальто до земли. У самой земли имелся карман, и из него торчала бутылка. Получался совсем уже праздник.