Алексей Валерьевич Поляринов - Риф стр 7.

Зашла в туалет, хлопнула дверью кабинки и пару минут просто стояла, уперевшись лбом в боковую стенку. Люминесцентный свет и запах хлорки. Ремонт явно новый, на полуплитка с причудливым византийским узором. Акустика такая, что даже у дыхания небольшое эхо. Кто-то вошел, прошагал мимо кабинок, открыл кран, зашумела вода.

 Ли-и? Вы здесь?  Голос Гарина.

Пауза.

 Господи, это что, мужской туалет?

 Нет. Женский. Я пришел извиниться. Простите меня, пожалуйста. Мне очень-очень жаль, что так вышло.

 За что?

 Вы замечательно выступили. Даже не думайте огорчаться.

Пауза.

 Да уж

 Простите. Я не думал, что эти болваны сегодня опять выйдут.

 Кто это был?

 Ох. Это долгая история.

 Нет, правда. Что им нужно?

 Давайте так: вы выйдете, мы сядем где-нибудь в более подходящем месте, и я расскажу.

Она помолчала.

 Еще пару минут. Пару минути я выйду.

* * *

Гарин отвел ее в бар, панорамные окна которого смотрели на футбольное поле. На поле на всю катушку работали поливалки, хотя даже они, очевидно, не могли спасти газон от жарыздесь и там виднелись желтые проплешины. Ли провела в Колумбии всего полдня, но уже уловила ее запахгород пах разогретой зноем кирпичной кладкой. Для Ли запахи были главным инструментом маркировки мира и взаимодействия с ним. У каждого места был свой особенный запах, и, попадая в новый город, она старалась дышать глубоко, это был ее способ «познакомиться». Ее родной Шаллотт пах мокрым после дождя асфальтом и можжевельником, Чапел-Хиллвспаханной землей исовсем чуть-чутьдизельным топливом; она пять лет снимала там квартиру, окнами выходящую на стоянку для фур, и по ночам грузовики шумно парковались в свете фонарей возле цистерны с дизелем. Даже у пустынь были свои особые запахиЛи могла с закрытыми глазами отличить Мохаве от Чиуауа: первая пахла раскаленными на солнце валунами, втораямхами и сырым гипсом.

У людей тоже были свои запахи-маяки: например, мама пахла детской присыпкой, а ее коллега-ихтиолог Сарахной и красным вином, хотя она и утверждала, что не любит вино; научный руководитель Ли на пятом курсе, мистер Уильямс, всегда пах старой одеждой, даже когда одевался во все новоеон словно бы сам источал запах залежалого, пыльного, скроенного по устаревшим лекалам костюма. И вот теперь, сидя за одним столиком с профессором Гариным, она осторожно втягивала носом воздух, пытаясь как бы «опознать» его, внести в свою «картотеку запахов»  и не могла; от него как будто совсем не пахлои это было необычно и волнительно; таких, как он, она еще не встречалачеловек без запаха.

 Если кратко,  начал Гарин, когда ему наконец принесли сидр,  демонстрацию устроила одна из наших студенток. Очень дотошная. И вы тут совершенно ни при чем. Она писала работу по истории штата и выяснила, что Чарльз Генри Люгеродин из отцов-основателей нашего достославного университетабыл, мягко скажем, человеком неоднозначным. Помимо прочего он сколотил первое состояние на торговле оружиеморганизовывал поставки из Европы. А еще был антисемитом. Звучит не очень хорошо, но что поделать,  Гарин пожал плечами,  в смысле, Люгер был продуктом своего времениобычный коммерсант, ни больше ни меньше. Я его не оправдываю, нотридцатые годы девятнадцатого века, чего вы хотите? В Техасе сотнями вырезают апачей, а в Миссури тем временем строят университетна деньги с продажи карабинов, из которых люди палят друг в друга на границе с Мексикой. В общем, все очень запутано. Но некоторые активисты решили, что это чересчур, и теперь требуют переименовать улицу Люгера,  у нас тут есть такая,  и убрать памятную табличку с его именем. Некоторые даже отказываются по этой улице ходить. И поскольку я в попечительском советеони и меня решили взять измором.

 А вы что?

 А что я?  Он сложил вместе запястья, словно предлагал заковать себя в кандалы.  У меня руки связаныпопечительский совет занимается проблемами образования, переименование улиц и прочие градостроительные вопросыэто уже сложнее. Вы же видели «Лицей», я там паркет уже два года не могу поменять, потому что здание помечено как «объект культурного наследия»  бюрократия такая, что спятить можно. И точно так же мы не можем переименовывать улицы всякий раз, когда на них выходят недовольные с плакатами. Если начнем вычеркивать из истории сомнительных персонажей, у нас не останется истории.  Он вздохнул, отпил сидра из высокого стакана.  В общем, пытаемся как-то договориться. Пока не очень успешно.

 А ваши студенты?

 М-м?

 Ваши студенты тоже ходят на демонстрации?

Он засмеялся.

 Еще как! Я их сам туда засылаюсобирать данные. Такой материал не должен пропадать. Одна моя студентка уже пишет об этом случае статью: мемориальная культура и что-то там. Самое интересное в работе профессора антропологииэто наблюдать, как студенты ищут и обрабатывают материал.

Ли разглядывала лицо Гарина, и ее вдруг осенило. Она вспомнила, что во время лекции он сидел с краю, на стуле, повернувшись к ней боком, и делал заметки в блокноте. Только сейчас до нее дошлоон сел так, чтобы видеть лица студентов; и заметки его были не по теме лекциион наблюдал за реакцией учеников.

 Вы никогда не отдыхаете, да?

 В каком смысле?

 Все время в режиме сбора данных. Студенты знают, что вы не только обучаете, но и изучаете их?

Он пожал плечами.

 Должны сами догадаться. Это же как с писателями. Писатель всегда наблюдает за вами, подслушивает и записывает. Он так устроен.

 Я никогда не встречала живого писателя,  она задумалась.  Но у меня была подруга, которая училась на режиссера. Она сняла фильм о матери. Мать видела, что ее снимают, но не знала, что это для дела. Думала, просто для семейного архива. И когда узнала, что стала персонажем фильма, который показывают чужим людям, страшно обиделась. Я точно не знаю, но, кажется, они до сих пор не разговаривают.  Ли вздохнула.  Простите.

 Почему вы извиняетесь?

 Не знаю, просто устала. Еще и на лекции катастрофа.

 Это вы простите, я должен был предвидеть, что они явятся.  Он запнулся, почесал бровь мизинцем. Ли заметила, что он всегда так делает, когда пытается сформулировать в уме мысльчешет бровь мизинцем.  Все мои студенты изучают друг другаэто часть учебного процесса. У нас даже есть семинары, на которых мы обсуждаем, насколько это этичнопревращать близких, или коллег, или учеников в материал для исследования. Или для искусства. Близкие впускают тебя в свою жизнь, а ты крадешь их личное пространство и превращаешь в текст, в научную работу. Ты используешь их. С другой стороны: что поделать, если чужое личное пространствосамый лучший материал для создания чего-то нового? И далеееще целая куча неприятных вопросов: это подлобез спросу брать фрагмент чьей-то жизни, обрабатывать и подписывать своим именем? И если я так поступаю, значит ли это, что я подлый человек?

 Ну, всегда можно спросить разрешения. Простая этика.

Он задумался.

 Возможно. Но не всегда. Например, если я скажу Джоан, моей студентке, что собираю о ней данные, сбор данных потеряет смысл, потому что Джоан будет знать, что я собираю о ней данные, и перестанет вести себя естественно в моем присутствии. А мне необходимо, чтобы она вела себя естественно, потому что иначе на выходе я получу искаженные и неполные данные. Точно так же с вашей подругой: если бы она сказала маме, что снимает ее для проекта, мать вела бы себя иначе, зажималась бы, старалась бы «играть на камеру», а ей, подруге, я полагаю, важно было заснять мать в, скажем так, естественной среде обитания.

Ли поймала себя на мысли, что ей очень нравится слушать Гарина. Не только его слова, но и голосспокойный, медленный, уверенный. Гипнотическийвот правильное слово.

Он вдруг поднялся со стула.

 Пойдемте.

 Куда?

 Покажу вам одно хорошее место.

Ли взглянула на часы над барной стойкой.

 Я не могу, у меня завтра в восемь автобус.

 Да бросьте вы. Проделали такой путь и вот так уедете? Ну нет. Я вас пригласил, и развлечь васмоя святая обязанность.

Ли очень не хотела идти, но Гарин был настойчив и выглядел так, словно отказ его обидит, и ей было ужасно неловко. Через двадцать минут на такси они подъехали к старому зданию, которое, честно говоря, просто поразило ееиндустриальный стиль в нем причудливо сталкивался с неоготикой,  как будто изнутри сталелитейного завода проросла шпилями и стрельчатыми окнами католическая церковь; как будто кто-то в самый разгар проекта подбросил на стол архитектору другие чертежи, а тот не заметил и просто продолжил строительство. Внутри было прохладно и темно, на полумозаики с изображениями танцующих людей, на потолке раскидистые люстры, которые, впрочем, несмотря на сотни лампочек, света особо не давали. Гарин знакомил Ли с какими-то людьми, имен она не запомнила, но все они были так милы и доброжелательны, что она постепенно расслабилась и почувствовала себя в безопасности. В конце концов, рядом был Гарин. Он указал на сцену, заваленную какими-то деревянными бочками, коробками и длинными бамбуковыми палками, и сообщил, что сегодня в городе гостят некие братья Волковы, «самые известные в мире перкуссионисты».