Алексей Валерьевич Поляринов - Риф стр 13.

Тетка остановилась возле нее, наклонилась к окну, улыбнулась, помахала рукой. Таня нажала кнопку, окно опустилось, и тетка тут же сунула внутрь руку.

 Добрый вечер! Меня зовут Валентина, мне Нина сказала, что вы ищете Чащу.

 Э-э-м, в смысле, общину? Да, ищу. Я немного заблудилась. Она сказала повернуть налево после второго светофора, но я чего-то не могу его найти. Светофор.

 Ой, да, здесь черт ногу поломает. Вроде Москва в двух шагах, а чуть отъехаешь и сразу дебри. Знаете, а я как раз в Чащу и подумала, что раз вы тоже, то можно и менятого, а? Я дорогу покажу, здесь недалеко.

Не дожидаясь ответа, тетка обошла машину и начала дергать за ручку, заглянула в окно и показала пальцем на замок, мол, откройте же, ну.

Таня тяжело выдохнула и разблокировала дверь. Тетка села, и салон тут же наполнился запахом пота и грязных носков.

Валентина оказалась болтливойрассказала, как ее муж два года назад «вошел в Чащу». Муж, говорила она, пил беспробудно, распускал руки, раз в год «кодировался», лежал в «трезвянке», и хоть бы хны. Выходил, держался месяц и опять за старое. «А потом вошел в Чащу»,  сказала Валентина совсем другим, полным благоговения голосом,  и жизнь сразу наладилась. Вот прям сразу. Он как другой человек, меня, говорит, близость к земле спасает, когда ты занят настоящим трудом, у тебя просто нет времени на выпивку и прочее непотребство.

 Вы часто его навещаете?  спросила Таня, когда они проезжали по мосту через реку.

 Часто.

 А сами не хотите, эмм, «войти в Чащу»?

 Я пока не готова,  очень серьезно сказала Валентина и даже вдруг замолчала, словно хотела паузой дополнительно обозначить серьезность своих слов.

Они проехали по новому мосту и свернули налево, к пляжуили к тому, что местные называли пляжем,  и Таня увидела женщин, которые стояли в воде по пояс и полоскали простыни. Она пригляделасьи стала притормаживать.

 А чего это вы тормозите?  сказала Валентина.  Мы еще не того, не приехали, я скажу когда.

Но Таня уже дернула ручник, открыла дверь и направилась к берегу. Пока ехала сюда из Москвы, стояла в пробке, много раз репетировала речь, представляла, как будет стыдить мать за то, что та ведет себя как капризный ребенок, за то, что сбежала, опустошила квартиру, а мать будет отбрехиваться, как обычно, кричать на нее, а потом просто скажет «ну чего ты опять начинаешь, я же тебя люблю». А потом, представляла себе Таня, она схватит мать за запястье и силой потащит к машине, а если та начнет упираться, вмажет ей пощечину, чтоб в себя уже пришла, дура. Таня была уверена, что сцена их встречи будет громкой и брутальной. Но теперь она шла к реке по темному пляжному песку и чувствовала, что вся злость улетучиласьостался только страх. Потому что мать выглядела совсем не так, как она представляла. На матери был какой-то льняной сарафан, и она полоскала белую простыню с таким сосредоточенным видом, словно обдумывала решающий ход в шахматной партии.

 Мам.

Мать подняла голову, посмотрела на дочьи ничего, спокойно продолжала заниматься своим делом. Две другие женщины в водяном потоке точно так же не обратили на Таню никакого внимания, как будто глухие. Они вели себя так, словно занимались самым важным делом в своей жизни. Еще две женщины, помоложе, стояли на пирсе и складывали простыни в тазы. Эти посматривали в сторону Тани, но тоже без особого энтузиазма.

 Мам!

 Ну что ты мамкаешь? Я отлично слышу.

Мать была по пояс в темно-зеленой воде, в пяти метрах от берега, и Таня очень остро чувствовала ее недосягаемость. Стояла у кромки воды, переступая с ноги на ногу. Она увидела себя глазами этих женщин с пирса. Стоит какая-то девка в джинсах, в белых кроссовках и мамкает. Беспомощная, жалкая. Таня поняла, что здесь, на этом пляже у нее нет никакой власти. Всем своим видом, своим угрюмым равнодушием мать давала понять, кто здесь главный.

 Мам, давай поговорим.

Еще полчаса назад Таня планировала начать разговор с фразы: «Ты совсем охренела?»  а теперь стоит, мнется на берегу и мямлит что-то, просит. Мать на секунду бросила на нее взгляд и снова отвернулась. И Таня поняла, что проиграла и сегодня уедет домой одна; что все гораздо хуже, сложнее, чем она предполагала.

 О чем?  спросила мать.

 Может, выйдешь на берег хотя бы?

 Я занята.

Таня зажмурилась. Она массировала переносицу и медленно перебирала варианты реплик в головевсе были бесполезны. Чувство обиды и беспомощности было таким сильным, что казалосьеще чуть-чуть, и она заплачет.

 Я не знаю, что сказать,  развела руками,  просто хотела узнать, почему ты сбежала.

 Куда это я сбежала?  спросила мать, которая все так же сосредоточенно плескала простыню в речном потоке.  Разве по мне похоже, что я сбежала? Я и бегать-то не могу с известных пор.

 Ты знаешь, о чем я. Могла бы как-то предупредить, я не знаю. Я испугалась. Думала, тебя похитили или чего похуже.

Мать фыркнула. Ничего не ответила. По реке поплыл туман. Женщины на пирсе складывали простыни и собирали их в большие деревянные тазы. Таня продолжала мысленно перебирать в голове словатак медвежатник перебирает отмычки, склонившись над особенно сложным замком. Должна же тут найтись какая-то комбинация слов, которая заставит мать хотя бы выйти наконец из реки, а в идеале сесть в машину и вернуться домой.

 Езжай домой,  сказала мать,  уже темнеет.

 А ты?

 А у меня все хорошо.

 Я могу тебя подождать, и мы поедем вместе.

 Нет.

 Почему?

 Потому. Я теперь здесь живу.

* * *

Всю дорогу обратно, в Москву, она вертела в голове диалог с матерью и все сильнее злилась. Лупила по рулю и разговаривала вслух, так, словно мать сидела в соседнем кресле: «Значит вот как, да? Живешь там теперь, значит! Какая же ты овца, господи. Как это возможно вообщебыть настолько тупой овцой! Ты хоть представляешь, как меня достало все это? Как достало тебя спасать! Может, оно и к лучшему, что ты теперь там. Пусть они теперь сами с тобой возятся. Скатертью дорога, блин!»

И тут же осеклась, одернула себя: «Неужели я правда так думаю?»

Уже вечером снова явилась в отделение полиции. Лейтенант Зубов был на месте и, увидев ее на пороге, тихо застонал. Таня попросила позвать того, другого лейтенантаего имя она не могла вспомнить, все-таки память на имена у нее ужасная; или, возможно, он сам не представился в первый раз. Лейтенант Зубов поднялся со стуласнова с тяжелым «ох-хо-хо»  и унес свое туловище в соседний кабинет. Когда в дверях появился тот другой лейтенант, Таня спросила, откуда он узнал про пепел в ванне?

 У них это что-то вроде посвящения. Последний шаг перед вступлением в общину. Прежде чем переселиться в новый дом, ты должен в старом доме уничтожить все свои фотографии, рисунки, все изображения с собой. Попрощаться с прошлым.

Таня спросила, зачем? Он пожал плечами: говорю же, ритуал. Я их не изучаю. Но вы знали про пепел, сказала Таня. Это четвертый случай с начала года, ответил он. Они все одинаковые, вот и запомнил. Люди приходят, пишут заявление о пропаже родственника, затем родственник быстро находится в общине за Куприно, жив-цел-здоров. Мы тут ничего сделать не можем, закон не нарушен, все там по собственной воле.

 Но вы же сами говорите, что это секта. Разве секты не запрещены?

Лейтенант устало опустился на стул напротив нее и выдохнул.

 Сектыне моя работа. Моя работаследить за соблюдением закона. И в данном случае закон не нарушен. Мы ездили в общину, говорили с людьми, они не готовятся к концу света, не занимаются жертвоприношениями, просто толпа безобидных дурачков, которые решили вместе ненавидеть технологии.

Таня вернулась домойк себе домой,  хотела включить компьютер и хоть что-то прочесть об этой общине, но так устала за день, что не могла сфокусировать взгляд на экране. Решила вздремнутьи проспала до следующего утра.

Ей снилось, что она несет домой огромный холщовый мешок, который увеличивается с каждым шагом. В мешке что-то шевелится, дергается и каркает. Проснулась Таня от неприятного ощущения, что кто-то подглядывает за ней из этого самого мешка. Проснувшись, подошла к окну, оглядела улицу и задернула штору. Ощущение чужого взгляда ушло не сразу.