О, идиотов прибыло, добродушно говорят справа. Обломись, ребята, мне жалко на вас второй сосиски. Поделите с тем красавцем первую.
Недалеко стоят студенты старших курсов, с рюкзаками, с папками под мышками, в рубашках навыпуск и модных очках с жёлтыми или бутылочно-зелёными стёклами. В руках почти у всех по гамбургеру, по кругу ходит бутылка с высоким горлышком. Девушки курят и говорят между собой высокими голосами с симпатичной хрипотцой. «В наше время голос ломается у всех», говорил дедушка Лены. Он работает на бирже труда и, по собственному выражению, «Навидался всякого». «А ещё немного, и мужики начнут рожать детей», отвечала на это её мама, и Лену это обыкновенно смешило. «Что, хохотушку поймала? говорила мама. Смотри, не найди себе такого».
Арс вздрагивает, услышав бас-гитару, опускает ноги в кефирно-пивную лужу. Семён терзает инструмент, будто бомбардировщик, пролетая над Перл Харбором, сбрасывая на цели груз звуков. Барабаны Аббы раздирают воздух в клочья. Лена обхватывает микрофон влажными ладонями и поёт, сначала подражая голосу Йорка, а потом не подражая уже никому, перебирая слова и вкладывая в каждую частичку своего сегодня, чтобы забыть и никогда больше не вспоминать.
Электричество им вырубили через десять минут, но они упрямо допели песню до конца, до финального аккорда. Оставшийся без дела Семён просто садится на корточки, сложив руки на инструменте. В меркнущем свете Лена видит пятна бледности на его пухлом лице и стоячий воротник рубашки, голова высовывается из него как шляпка гриба из розеточки.
Какая-то часть студентов ещё топчется внизу, невзирая на взвод дворничих, что наседают на них со своими мётлами и лупят по ногам, пытаясь достать чипсы и кожурки от семечек. Может, кто-то из этих ребят разбил камнем скулу Арса или кинул в него едой, но сейчас они выглядят довольно мирно, и Лена очень им благодарна.
Они спустились следом за Арсом по лестнице, трое уцелевших солдат-партизан за своим лейтенантом, как в каком-то старом кино про войну. Между ними плещется молчание, и все четверо знают, что отныне это море не переплыть ни на одном судне. Только и остаётся, что пользоваться сигнальными флажками и орать, сложив руки рупором, как делал парень по кличке Бодрый.
«Возникли противоречия с другими музыкантами», позже скажет Юрию Арс, его самого будет тошнить от этого гладкого слова. «Противоречия», словно на школьных дебатах, до которых он, слава Меркьюри, не дожил. «Пиндец», так скажет Абба и попадёт в самое яблочко.
1995, ноябрь. Часть 1
Двери в квартирах этого дома открываются немного страшно. Тишина, и вдруг рыхлый лязг замков, глухой неприятный звук, когда дверь толкают с той стороны. Ворчание собаки где-то на заднем фоне. И тягостное ощущение на затылке, когда кто-то смотрит на тебя в дверной глазок. Молодой человек почувствовал его ещё до того, как повернулся в замке ключ.
В ожидании, когда ему откроют, он играет с подъездной кошкой. Прутик шевелится в руке, чудом уцелевший на конце листок качается, когда кошка ловит его лапой или, притаившись, бросается сверху, пытаясь прижать к полу. Он сам не знает, зачем его содрал, просто вдруг потянуло. Ну, вот и пригодился. Ничего в мире не происходит просто так.
Что ты тут делаешь? настороженно спрашивают в щель.
Кошка убегает, сверкнув подушечками на лапках, как будто подмигнув. Молодой человек тоскливо смотрит ей вслед.
Жду, когда вы проснётесь. Мне ваш адрес дал один мой друг.
Аа. Подожди. Только не кури.
Дверь затворяется, хотя замок на этот раз молчит. Молодой человек ждёт. Гитара в матерчатом чехле покоится на сгибе перил.
Минут через пять дверь распахивается снова.
Входи. Я проснулась.
Стоит на пороге, вода струится по рукам и пятнает бетон, придавая ему сходство с перепелиным яйцом. Изо рта торчит зубная щётка, губы и подбородок измазаны пастой.
Входи же.
На жёлтой майке и линялых джинсах тут и там темнеют влажные пятна, и юноша представил, как она, склонившись над раковиной, шумно плещется. Фыркает, как кошка.
Хотела сначала умыться, но потом подумала, что тебя увидят соседи. Сверху живёт бабка. Гоняет всех. Вчера прогнала пса, который жил на втором, возле лифта.
Говорит она очень чётко, разделяя слова. Даже с зубной щёткой за щекой.
Паренёк топчется на пороге, застенчиво хлопает голубыми совиными глазами.
Это её кошка?
Какая кошка?.. Ты заходи.
Не дожидаясь ответа, она топает куда-то, где звенит о дно ванны вода. Волосы у неё на затылке торчат задорным хохолком.
Ты откуда? доносится с той стороны.
Юноша осматривается. Прихожая как прихожая. Разве что непомерно высокие белёные потолки. У двери громоздится красный китайский пылесос. Сложена рыхлой пирамидой обувь.
Из Пензы.
Добро пожаловать в Самару. Как зовут?
Арсений. Арс. А вас?
Не люблю, когда мне выкают, отзываются недовольно. Кажется, что меня много. Зовут Таня. Или Птах. Как хочешь. Проходи в комнату, я сейчас.
Арс выползает из ботинок, неловко ладит чехол с гитарой к вешалке. Сажает сверху свою выцветшую кепку. Спрашивает громко:
А нас не застукают?
Родители? Я живу отдельно.
Таня выбирается из ванной комнаты. На голове причудливым тюрбаном сидит полотенце, опустив на плечи влажные махровые лапы. Арс решил, что она старше его лет на пять. А может, и на все семь.
Муж.
Она смеётся. Поправляет съехавший на бок головной убор.
Не боись. Всех мужей я уже давно отвадила. Да и не любовью мы здесь собираемся заниматься.
Арс неловко кивает. Пауза гудит между ними, как большой шмель.
Поставлю чай, наконец говорит девушка и идёт на кухню, и вздувшийся местами линолеум, как большой язык, облизывает её пятки. Надо же, осень, а она босиком
У меня есть пиво, Арс гремит пакетиком.
Давай, соглашается Таня, это даже лучше.
Арс проходит на кухню. Здесь ободранные обои, закопченный потолок над газовой плитойсловно кто-то погасил огромный окурок. На чайнике растут жёлтые сталактиты. В мойке плавает в облаке жира сковородка. Есть люди, которые сразу, заранее извиняются за беспорядок. Извини, мол, что грязно и шмотки разбросаны даже если беспорядок имеет место быть только у них в голове. Таня же не извиняется, она давно привыкла и к беспорядку и к гостям. Никакой совести не хватит перед каждым извиняться. Просто говорит:
Падай, где почище.
Арс снимает со стула утюг и коробочку с пуговицами и садится.
* * *
Немного погодя они сидят за столом на кухне и глотают пенный напиток.
Ну что ж, твоя ситуация мне понятна. Я была в Пензе. Отличный город. Особенно вжжж, она показывает ладонью нечто странное, эти ваши горки. Едешь вверх, а потом вжжж, вниз.
Может быть. Мне не нравится.
Ты немногословный, говорит Таня. Сверкает глазами из-за банки пива и почему-то смеётся. У тебя есть девушка?
Да. Осталась в Пензе.
Хмурится. У неё очень живое, немного обезьянье лицо, выражения и эмоции сменяются на нём со скоростью кадров в кинофильме.
А родители?
Мама. Там же.
«Там же», восклицает она и победно тычет в него пальцем. Ты не сказал «дома»!
Дом, это там, куда хочется вернуться. Юноша смотрит на неё яркими глазами цвета тающего снега. Банка перед ним была пуста, по краешку её ползёт муха. Жарко, как в теплице, из открытой двери ванной валит пар. Поэтому всяческие насекомые весь ноябрь будут донимать назойливым жужжанием.
Да Таня неловко повела плечом. Странный у нас с тобой разговор.
Угу.
Останешься пока у меня. Пока не обустроишься. Познакомлю тебя со Злым, девушка взмахнула руками, едва не спихнув со стола полупустую банку. Ты слышал о Злом?.. Он объездил со своей гитарой всю Россию!
Хорошо.
Таня запинается, смотрит на гостя с досадой. Потом раздаётся её беспечный, заливистый смех, и банка с остатками какого-то варенья звенит в лад.
Арс решает, что здесь можно ненадолго остаться.
Глава пятая
1995, ноябрь. Часть 2
За окном качают голыми ветками клёны, пасмурный ноябрьский вечер оставляет на них клочья своей роскошной серой шкуры. Стекло лапает холодный ветер, с другой стороны сквозь щели в раме к нему пытается просочиться нервный гитарный перебор.