Слышишь, Прапоров, с усилием сказала она. Береги себя
Почему, ну почему он тогда не убил и меня? Наверное, менял позицию. Боялся возмездия. Но возмездие его все-таки настигло.
Неделю я наблюдал за передним краем немцев. Я засек все его позиции, понял систему его выходов на них. Я изучал его действия, как это делают охотники, выслеживающие зверя. В душе у меня все окаменело. Это только кажется, что он в меня не стрелял. Мне хватило пули, которая попала в сердце Кате.
Я был командиром взвода, и никто бы мне не позволил сделать то, что я сделал, не спрашивая ни у кого разрешения. Бойцы не одобряли задуманного мной, но я был их командир, и они уважали меня. Трусом я не был, доппаек под одеялом не жрал, наказаниями не разбрасывался и в атаках не был позади других. Некоторым в рукопашных я спас жизнь. Поэтому они не отговаривали меня и отвернулись, когда в маскхалате я выбрался на нейтральную полосу. Все знали, что не сдаваться полез. Все понимали, что в случае возвращения меня ждет штрафбат.
Бог хранил меня, и к снайперу я подобрался со стороны немецких позиций. Если он и слышал меня, то даже предположить не мог, что русский будет действовать так нагло и открыто. И все-таки он увидел меня в последний момент и даже успел выбить из моей руки финку.
Некоторое время мы катались с ним на дне воронки, которую он облюбовал под свою боевую позицию. Он был намного сильнее, но во мне жила ненависть. Ненависть и память о Кате.
Я его загрыз. У него была вонючая, давно немытая шея. Кровь была горячая и немного солоноватая. Я сел, глядя, как бьется и дрожит его тело на дне воронки, поднял финку и отполосовал от его маскхалата кусок ткани, которым вытер свое лицо.
Лоскут сразу же покраснел.
В кармане у немца нашлись сигареты. Некоторое время я курил, прикидывая обратный путь. Неизбежный штрафной батальон меня не пугал. Быть может, это единственно возможное место для того, в ком проснулся зверь и умерла душа, которая позволяет человеку оставаться самим собой.
А зверю для охоты необходим простор.
Тихое дежурство
Коля Суконников пришел в милицию после ранения.
Форма стесняла его, он никак не мог привыкнуть к милицейской фуражке и плотной полотняной гимнастерке, слишком тесной в подмышках. Сегодня у него было второе дежурство, которое, как и первое, обещало быть спокойным. Район патрулирования у них был такойуже после восьми народ забивался по домам и на улицу носа старался не казать.
Напарникпожилой милиционер, которого в отделении все уважительно звали Никодимычем, неторопливо объяснял ему, пока подковы их шагов гулко отщелкивали шаги по ночной улице:
Уголовные и в мирное время последние суки были, а уж теперь, когда все по карточкам стало У меня соседка, трое ртов в семье, так у нее рабочую карточку вытащили в очереди. Вот убивалась бабонька! Моя воля, я их на месте бы к стенке ставил. А им суд, говорят, даже на фронт отправлять стали. Ну, ты, Коля, сам посуди, какие из них солдаты, если они только и умеют, что замок с ларька сорвать или подрезать сподтишка!
Он вдруг остановился, взмахом призывая Суконникова молчать.
Впереди был одноэтажный маленький магазин, перед которым на ветру покачивалась одинокая лампочка.
Что? севшим от волнения голосом спросил Суконников.
Да не пойму, сказал Никодимыч и расстегнул кобуру. Тени какие-то в окне почудились. А кто в магазине ночью может быть?
Ничего не вижу, сказал Николай, добросовестно вглядываясь в слепую темноту окна.
Вот и я не вижу, сказал Никодимыч. А ведь мельтешило что-то.
В маленьком дворике магазина стояли бочки, и у сарая высилась груда ящиков.
Замок на служебной двери со стороны двора был сорван.
Вот, удовлетворенно сказал Никодимыч. Значит, не почудилось.
Может, ушли уже?
Как же, ушли! хмыкнул Никодимыч. А чью ж тогда харю я в окне видел? С фасаду они не вылезут, там все в решетках. Значит, на нас пойдут!
Он подобрался к двери, распахнул ее ударом ноги и крикнул:
Эй, хевра! Выходи по одному! Руки за голову, оружие на землю!
Ему бы сбоку стоять, а так первый же выстрел из темноты магазина угодил ему в шею. Никодимыч засипел, хватаясь за рану рукой, и осел.
Суконников даже сам не заметил, как наган у него в руке оказался.
Слышь, мусорок, сказали из пахнущей старыми пряниками и соленой селедкой темноты. Ты нас не видел, мы уходим. Годится?
Вам теперь отсюда только в морг, сказал Суконников, щупая шею напарника. Рука попала на что-то теплое и липкое. Кровьпонял Суконников.
Он засвистел.
Кодя! сказали в магазине. Заткни этого соловья. Сейчас сюда вся мусорня сбежится!
Суконников уловил движение в сумрачном проеме и выстрелил.
В магазине кто-то вскрикнул.
Ладно, мусор, сказали из магазина. Банкуй! Твоя удача, краснюк. Только не стреляй больше, мы сдаемся!
Из открытой настежь двери вылетел пистолет. По видунемецкий вальтер.
Свет в магазине включи, сказал Суконников.
Он не обольщался. Приходилось ему брать немцев в блиндажах. Немцы разные бывают, один сразу сдается, другой для виду руки к небу тянет, а в это время его камрады из-за спины бойцов расстреливают. Да и Никодимыч, тихо хрипящий у стены магазина, к спокойствию не обязывал.
В слабо освещенном проеме показался верзила в солдатском обмундировании без погон. Это, конечно, ни о чем не говорило, полстраны в таком виде ходило, но вполне могло оказаться, что магазин грабили дезертиры, а этим вообще терять нечего былотрибунал им мог выписать билет только на одну станцию, конечную.
Слышь, мусорок, сказал верзила. Так ты меня вязать будешь? Или мне на самообслуживание перейти?
Лицом к стене встань, сказал Суконников, радуясь тому, что находится в темноте и из магазина его сразу не разглядеть. Кто еще в магазине? Сколько вас?
Больше никого, успокаивающе и с еле заметной издевкой сказал верзила, встав к стене. Вдвоем мы были. Кореша ты моего кончил. Прямо ворошиловский стрелок! Не веришь? Сходи проверь!
Суконников осторожно приближался к нему. Блатняки подлы, у этого вполне могла финка в рукаве оказаться. И все-таки он чуть не купился, едва не проморгал стремительное движение внутри магазина. Второй грабитель еще только вскидывал руку, а Суконников уже падал набок, разряжая в него наган. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Суконников и не промахнулся. Бандит, что вроде бы уже сдался, пришел в себя, навалился на Николая, выворачивая руку с наганом. Но не успел. Суконников полгода в разведке служил, к скоротечным контактам привык.
Суконников сел, облизывая губы, тупо посмотрел на лежащее перед ним тело. В темных впадинах глаз верзилы стыло удивление.
Никодимыч тихо хрипел и постанывал у стены, и это внушало надежду.
Суконников взял пустой деревянный ящик, поставил его на попа и сел, вслушиваясь в приближающиеся сразу с трех сторон милицейские свистки. И надо было бы обозначить себя, чтобы соседние патрули не тратили время на поиски, но он лишь подумал об этом и продолжал сидеть, брезгливо и внимательно разглядывая синие разводы наколок на руках еще одного убитого им человека.
«Иосиф Сталин»
Луна.
Злая августовская луна.
Она высветила русло реки, и теплоход стал виден издалека. Мимо немцев с минимальными потерями прошли «Парижская коммуна» и «Михаил Калинин», а «Иосифу Сталину» не повезло. Город не хотел отпускать тезку от себя. Капитан Рачков задержал теплоход из-за опаздывающих пассажиров, и сейчас это опоздание обернулось надвигающейся трагедией.
С правого берега заговорили пулеметы и пушки.
Фонтаны воды вставали рядом с бортами теплохода, у ахтубинского осередка кипела вода, и тут уж не могли помочь мешки с песком, которые огораживали ходовую рубку.
Голосили женщины.
Испуганно кричали дети.
Рачков предпринять ничего не успелв него попал осколок снаряда, и он не видел страшной паники, раскачивающей теплоход. Немцы продолжали огонь. С расстояния, отделявшего их от теплохода, попасть в медленно движущуюся мишень было нетрудно.
Неожиданная отмель впилась каменными зубами в днище перегруженного корабля.