Он слушал очень внимательно.
Когда мужчина жаждет насилия, ищет его,продолжил я,будь то на войне, в спорте, в опасных приключениях, он хочет, чтобы насилие это было символичным, и почти всегда в это верит. А потом вдруг случается так, что кто-то приставляет автомат к твоей голове. И ты уже можешь реально умереть. И только тогда начинаешь осознавать, что всегда путал понятия «реально» и «символически». Так вот, Мартин. Сальвадор и был тем самым местом, где я все это понял. Я не стараюсь убежать от прошлого. И я здесь вовсе не потому. Я хочу насилия, как всегда этого хотел. Чувство опасности, Мapтин. Оно мне необходимо. Думаю, мне даже хотелось бы, чтобы оно меня уничтожило. Но я вовсе не хочу, чтобы мне причиняли боль, и определенно не хочу умирать.
Понимаю,отозвался он.И думаю, что ты все прекрасно сформулировал. Но пойми, Эллиот, для некоторых из нас садомазохизмэто просто определенный этап. Этап на пути в поисках чего-то другого.
Так пусть для меня это будет двухгодичным этапом. И Клубидеальный полигон для моих поисков.
Эллиот, на твоем месте я не был бы в этом так уверен.
Но разве вы не видите, что это точно как в моих мальчишеских фантазиях. Оказаться проданным греческому хозяину на несколько лет. Просто идеально
Время в фантазиях не имеет особого значения,возразил он.
Мартин, вы рассказали мне об этом месте. Теперь все. Жребий брошен. Если вы не подпишете нужные бумаги, я найду другой способ
Не сердись,мягко улыбнулся он, обезоружив меня этой улыбкой.Я все подпишу. Причем как ты хочешь, на два года. Но позволь тебе напомнить, что в твоих юношеских фантазиях было множество составных частей.
Это просто замечательно!воскликнул я.
Ты, возможно, ищешь не систему, а личность,продолжил он.Но, попав в Клуб, Эллиот, получишь именно систему, кикой бы роскошной она ни была.
Хочу систему,ответил я.У меня нет другого пути! Даже если в ваших рассказах о нем все правда только наполовину, я ни за что не упущу такой возможности.
Итак, контракт с Клубом на два года. С его рабами мужского и женскoго пола, с его инструкторами, хэндлерами, персоналом мужского и женского пола. Прекрасно. Хорошо. Это то, что надо. Боюсь, я этого просто не переживу! Да и как можно такое пережить! Это именно то, что мне нужно.
Нет, сейчас самое главноевоздержание. А потому не стоит об этом думать.
После шести дней плавания я чувствовал себя, точно кобель, кружащий вокруг сучки с течкой. И тут вдруг я услышал, как в двери повернулся ключ.
Был уже полдень, и я только-только, побрившись и приняв душ, вы шел из ванной комнаты. Возможно, они это знали. Облегчил им работу.
Это был тот самый блондин в белой рубашке с закатанными рукавами.
Он вошел в каюту, как и тогда, широко улыбаясь.
Хорошо, Эллиот. Через восемнадцать часов мы прибудем на остров. Ты не должен разговаривать, пока к тебе не обратятся. Просто делай, что говорят.
С ним были еще двое мужчин постарше. Но я не успел их толком разглядеть, так как они резко меня развернули, заломив руки за спину. Я мельком увидел белую повязку, которую тут же надели мне на глаза. На меня вдруг накатила волна паники. Ну зачем им эта чертова повязка! Я почувствовал, что мне расстегивают брюки и стягивают с ног ботинки.
Вот оно. Началось. Мой член сразу же напрягся. Но это был ад, просто адничего не видеть.
Я уже ждал, что мне в рот вставят кляп, но они этого не сделали. Меня связали, надели на запястья кожаные наручники и заставили поднять руки вверх. Все не так уж страшно. Хуже было бы, если бы подвесили за руки.
Меня вывели в коридор, и, несмотря на хорошую подготовку, я был слегка ошарашен.
Наверное, меня накачали каким-то афродизиаком. Когда они привязали мои запястья к крюку над головой, я горько пожалел о том, что играл по их правилам все те ночи, что оставался в каюте один.
Не знаю, куда меня привели. Похоже, в какую-то большую комнату. Я чувствовал, что там были еще какие-то люди. Слышал, как они дышат. Слышал сдерживаемые всхлипывания, словно один из рабов вот-вот разрыдается. Я понял, что это рабыня.
Итак, нас всех перемешалимужчин и женщин, как они и говорили. Но я не мог себе этого представить. И всхлипы плачущей женщины меня смутили. Вероятно, я чувствовал свое бессилие, так как не мог ее защитить. Или мне просто было мучительно сознавать, что я страдал точно так же, как она. Только молча. Не знаю. Не могу сказать.
Я ненавидел повязку на глазах. И ничего не мог с собой сделать. Я попытался потереться лицом о предплечье, чтобы стащить ее. Бесполезно.
И мне пришлось заставить себя успокоиться. Тут, наверное, уже в сотый раз, у меня в голове пронеслась мысль, что Мартин, возможно, был прав и я совершил ужасную ошибку.
Подготовка в доме Мартина в Сан-Францископросто ничто по сравнению с этим. Как и непродолжительные вылазки за город, достаточно жуткие, но все же не до такой степени.
Но неожиданно с каким-то непередаваемо сильным, даже сладостным чувством облегчения я мысленно произнес: «Слишком поздно, Эллиот. Ты не можешь сказать: "Хватит, ребята! Пошли съедим по бифштексу и пропустим но кружке пива"». Я понял, что все кончено, так как все уже началось. И это прекрасно. Как и предупреждал Мартин, здесь не шутят.
И тут я впервые с радостью осознал, что да, я действительно уже в игре. Я совершил непоправимое насилие над собственной жизнью, и это чувство кружило мне голову.
Доносившиеся до меня звуки, без сомнения, свидетельствовали о том, что комната заполняется новыми рабами. Я слышал шлепанье их босых ног и стук каблуков Хэндлеров. Я слышал стоны то тут, то там, скрип цепей, звяканье металлического кольца, соскользнувшего с крюка. Кожаные наручники крепко стягивали мне запястья.
Отовсюду раздавались слабые вздохи и стоны. Стонали мужчины и женщины. Мне даже показалось, что эти звуки прорываются сквозь кляп во рту.
Я был уверен, что совсем близко от меня кто-тоявно мужчинапытается сбросить оковы, а еще кто-то грубым голосом, называя несчастного по имени, приказывает ему успокоиться и «вести себя хорошо». Уговаривает с интонациями типа «мне лучше знать». Затем щелканье бичаи протяжный стон. Потом я услышал звуки, сопровождающие настоящую экзекуцию,такие острые, что я словно чувствовал чужие пальцы на своей коже. Меня сотрясала дрожь. Как ужасно, когда тебя вот так наказывают за плохое поведение. Совсем другое дело, когда унижают ради удовольствия другого человека, когда ты побеждаешь непривычную боль. Нет, здесь, в трюме яхты, наказание означало, что ты не выдержал экзамены, что ты плохой раб.
Порка, казалось, длилась целую вечность. Потом щелканье хлыста все ближе и ближе. Чьи-то стоны, сердитое ворчание. Я прямо-таки физически ощущал вокруг себя какое-то движение. И вот хлыст полоснул меня по бедрам, затемпо ягодицам, но я даже не вздрогнул и не издал ни звука.
Шли часы.
Руки и ноги нестерпимо болели. Я даже впал в легкое забытье, но, очнувшись, снова ощутил свою наготу и желание, тугим узлом свернувшееся внизу живота.
Так, снова придя в себя, я понял, что весь извиваюсь, пытаясь прикоснуться к другому телунастолько острым был приступ желания, а затемудар широким ремнем.
«Стой спокойно, Эллиот»,услышал я чей-то голос и ужасно смутился, поняв, что это тот самый молодой блондин с красивой улыбкой.
Потом я почувствовал прикосновение его большой прохладной ладони к своему телу, к тому месту, которое он только что ударил.
Осталось всего шесть часов. Ты должен быть в самой лучшей форме,сказал он, прижав палец к моим губам, как будто я осмелился заговорить.
Меня прошиб холодный пот. Не знаю, стоял ли он рядом или уже ушел. Конечно, было крайне неприятно понимать, что я не в лучшей форме, и все же я испытал неожиданно острое ощущение: сладостный спазм боли и одновременно наслаждения внизу живота.
Проснувшись в очередной раз, я догадался, что уже глубокая ночь. Мне подсказали это какие-то внутренние часы и мертвая тишина на судне, хотя даже не берусь сказать, слышал ли я раньше какие-то звуки на борту.
Просто сейчас стало тише. И все.
Непрошеные воспоминания о доме, тот последний уик-энд с отцом в Сономе, отблески огня в камине и отец за разделяющим нас зеленым сукном бильярдного стола, готовый объявить свой удар. Последний в этом сезоне дождь, омывающий окна с видом на оливково-зеленые холмы, и неожиданная вспышка протеста в моей душе, к сожалению, замешанного на злости.