Всего за 299 руб. Купить полную версию
Половина детей при этом обычно крепко засыпала.
Я очень хорошо помню, что мальчик по имени Майлз два раза описался, а все остальные, кроме разве что некоего Гаррисона (у него явно имелся синдром беспокойных ног), были совсем не прочь полежать и отдохнуть.
О чем они вообще думали?
Всю первую неделю, пока остальная группа отключалась, у меня в голове без конца крутились мысли о том, насколько эффективно в садике поддерживают чистоту напольного покрытия.
Как сейчас помню: миссис Кинг сидит, выпрямив спину, а пронзительный ее голос так и бьет по ушам:
Так что же вы почувствовали, когда мы читали книгу?
Тут она несколько раз демонстративно зевнула.
Помню, я заозиралась на других детей, думая: «Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть ей кто-нибудь крикнет: «Скука»!»
Все те пять дней, что я ходила в сад, я не проронила ни звука, и не имела никакого желания что-то менять.
Но за эти пять дней я услышала от взрослых больше вранья, чем за всю прежнюю жизнь, то нас уверяли, что по ночам в группе наводят порядок добрые феи, то рассказывали какие-то безумные вещи о том, что положено иметь наготове на случай землетрясения, и потому была уже на грани.
И вот когда воспитательница обратилась ко мне:
Что ты почувствовала, когда мы читали книгу, Ива? я ответила прямо:
Мне совершенно не понравилось. От Земли до Луны триста восемьдесят четыре тысячи километров, поэтому Луна не услышит никакого «баю-баюшки». У кроликов не бывает домов. И иллюстрации скучноватые.
Я прикусила нижнюю губу и почувствовала во рту металлический привкус крови.
Но больше всего мне не нравится, когда вы нам читаете, потому что вы заставляете нас лежать на полуа там микробы, и мы можем заболеть. Вдруг там сальмонелла? Эта бактерия очень опасна, и для детейв особенности.
В тот день я выучила новое слово: «чокнутая» так меня называли между собой дети.
Когда за мной приехала мама, я сидела на площадке за мусорным контейнером и плакала.
Той осенью меня отвели к консультанту по вопросам обучения. Мне дали разные тесты, а потом родителям пришло письмо.
Я его прочла.
В нем было сказано, что я «высокоодаренный ребенок».
А остальные люди тогда какие«низкоодаренные»?
Или «среднеодаренные»?
Или просто «одаренные»? Что, если любые ярлыкизло? Ярлыкам место на бутылках с чистящим средством.
Просто мне кажется, что нельзя думать, будто все люди устроены одинаково.
В каждом человеке намешано столько всего разного, что двух одинаковых людей быть не может.
Все мымешанина генов. Все далеки от идеала.
Если верить миссис Грейс В. Мирманконсультанту, к которому меня водили, родителям «высокоодаренных» детей труднее всего сделать так, чтобы их ребенок был все время чем-то занят и заинтересован.
По-моему, она не права.
Мне интересно почти все.
Я могу подолгу наблюдать за струями воды из поли-валки на газоне. Я могу долго, очень долго сидеть над микроскопом.
Самым трудным для моих родителей было другоенайти тех, кто не прочь дружить с таким человеком, как я.
Так у нас и появился сад.
Мама с папой сказали, что хотели сделать мою жизнь насыщенней. Впрочем, по-моему, кое-что было очевидно с самого начала.
Растения не отвечают, даже если с ними заговоришь.
Глава 3
И вот мы всей семьей принялись огородничать. На фотографиях, где мы впервые едем за семенами и выбираем саженцы, у меня страшно довольный вид.
Вскоре я придумала себе костюм для работы в саду.
Прошло уже столько времени, а он все тот же.
Можно сказать, униформа.
Я почти всегда хожу в рубашке цвета хаки и в красной панаме, чтобы не перегреться на солнце. (Красныймой любимый цвет, потому что он играет очень важную роль в растительном мире.)
Еще я ношу светло-коричневые брюки со вшитыми наколенниками. И кожаные рабочие ботинки на шнурках.
Это очень практичная одежда.
Волосыдлинные, курчавые, непослушныея убираю назад и закалываю какой-нибудь заколкой. На случай, если нужно будет что-то внимательно рассмотреть, я ношу увеличительные очки (как у старичков).
Отправившись в этом наряде в сад, я установила (в 7 лет, посредством химического анализа), что появляющиеся на садовой мебели черные точечкиэто пчелиные какашки.
Меня удивило, как мало людей знали об этом до меня.
В идеальном мире я круглые сутки занималась бы исследованиями.
Однако людям юного возраста для роста и развития необходим сон.
Я точно определила собственные биоритмы и выяснила, что каждую ночь должна спать по 7 часов и 47 минут.
И это не потому, что я обожаю число 7.
Хотя и вправду обожаю.
Просто вот такие у меня циркадные ритмы. Химия, и все тут.
Химияона везде.
Мне сказали, что я слишком погружена в себя.
Может быть, именно поэтому я с трудом выносила школу и почти не имела друзей.
Впрочем, мой сад познакомил меня с другими видами совместного времяпрепровождения.
Когда мне было восемь лет, шумная стая воробьиных попугаев облюбовала винную пальму, что росла за домом близ забора.
Пара попугаев построила гнездо, и я видела, как попугаи вывели птенцов.
Каждый птенчик чирикал на свой лад, не похоже на остальных.
Правда, об этом, наверное, знали только мама-попугаиха да я.
Когда самого младшего птенчика старшие вытолкнули из гнезда, я подобрала малыша и назвала его Упал.
Его пришлось кормить с руки, и поначалучуть ли не беспрерывно, круглые сутки напролет. Так я усыновила попугая.
Когда Упал окреп и научился летать, я вернула его в стаю.
Я была очень довольна.
И в то же время расставание с ним разрывало мне сердце.
Так я узнала, что радость и горечь зачастую неразлучны.
В начальной школе «Роза» у меня была одна настоящая подруга.
Ее звали Маргарет З. Бакл.
«З» она вставила сама, потому что второго имени у нее не было, а Маргарет очень хотела, чтобы в ней видели личность.
Но после пятого класса Маргарет (не вздумайте назвать ее Пегги!) уехала. Ее мама была инженером-нефтяником, и ее перевели в Канаду.
Я надеялась, что мы с Маргарет будем дружить по-прежнему, несмотря на разлуку.
Поначалу так оно и было.
Но, наверное, в Канаде люди гораздо добрее, чем у нас, потому что в Бейкерсфилде мы с Маргарет были вдвоем против остального мира.
А там она обзавелась целой кучей друзей.
Теперь мы редко друг другу пишем, и Маргарет всякий раз присылает фотографию какого-нибудь нового свитера. Или рассказывает про свою любимую группу.
Ей больше не интересно говорить о хироптерофилииэто опыление растений летучими мышами.
Она оставила прошлое позади.
И кто может ее за это винить?
Когда Маргарет уехала в Канаду, меня перевели в среднюю школу «Секвойя», и я надеялась, что найду там новых друзей.
Увы, не вышло.
Для своих лет я не вышла ростом, но мне все равно очень хотелось стать «секвойей».
Меня обнадеживало уже то, что символом этой школы было дерево.
Школа «Секвойя» стояла на другом конце города. Все дети, с которыми я училась в младших классах, пошли в школу «Эмерсон», и родители решили, что в «Секвойе» у меня будет возможность начать с чистого листа.
Чтобы меня туда взяли, родителям пришлось добиваться специального разрешения от властей округа.
Мама с папой считали, что мне просто не встретился учитель, который смог бы меня понять. А по-моему, точнее было бы сказать, что это я никогда не понимала своих учителей.
Есть же разница.
Я ждала наступления осени и начала занятий в новой школе с тем же чувством, с каким когда-то высматривала, не зацвел ли мой Amorphophallus paeoniifolius.
Было время, когда я увлекалась разведением редких трупных цветов.
Мне они понравились за необычность.
Темно-красные с фиолетовым отливом лепестки походили на бархат; хоть шкатулку выстилай изнутри. А из центра торчало длинное зловещее рыльце, напоминающее пожелтевший старческий палец.
Оказалось, что своей дурной репутацией растение это обязано запаху. Когда раскрывается цветок, вонь стоит такая, словно из могилы выкопали разложившийся труп.
Неописуемая мерзость. К такому надо привыкнуть.
Винно-красный цветок выглядит очень необычно, но из-за вони ни одно животное к нему не приблизится и, уж конечно, не станет пробовать на вкус.