Роман Сенчин - Русская зима стр 4.

Поднялся, пригладил волосы, пошел к соседке.

 Алёна,  начал извиняющимся тоном.

 Алина.

 Ой, извините!.. Алина, не могли бы одолжить на пятнадцать минут чайник или кастрюлю? Воды вскипятить. А завтра куплю

 Хорошо,  очень так запросто, как способны только юные создания, сказала она.

Пошла, чмокая шлепками, в глубь квартиры. И откуда-то оттуда послышалось хрипловатое:

 Кто там? А?  Женский голос; вроде, не старушечий, но как у лежачих старух.

 Всё хорошо, тёть Наташ.

 Рефат опять?

 Нет,  явная нота досады и раздражения.  За кастрюлей. Сосед.

 А?..

Сергеев с интересом прислушивался.

 Сосед попросил кастрюлю.

 Пусть только вернет. Скажи ему

 Конечно, тёть Наташ!

Чмоки в его сторону. Возвращается. Сергеев заранее изобразил на лице благодарность.

 Держите. Необязательно сегодня отдавать. Как купитетогда

 Спасибо Спасли.

* * *

Первые дни на новом месте всегда длинные. Многое замечаешь, узнаешь, открываешь. Это, наверное, похоже на детство. А потом поезд жизни разгоняется, и окружающее начинает сливаться в один сероватый фонвскоре мало что можно разобрать, различить.

Да и разбирать-то, на самом деле, не хочется Нет, не то что прям не хочется, а забываешь, что надо разбирать, отмечатьживешь, как говорится, на автопилоте.

Наверное, путешествия придумали не для духовного обогащения, насыщения впечатлениямискорее всего, путешествуют, чтобы приостановить мельтешение однообразных дней дома. Провел две недели, месяц в другой обстановке, и снялся с автопилота Как-то, наверное, так.

 Как-то так, как-то так,  с усмешкой повторял Сергеев, выкуривая очередную сигарету; от собственных мыслей, по сути, банальных, действительно становилось смешно, и тут же радостно и отрадно, что пусть такие, они появляютсяв последнее время он, как ему казалось, вообще разучился думать.

Погода не огорчалабыло тепло, ясно. Правда, часам к десяти вечера в майке на террасу выходить становилось неприятно, зато небо усыпали звезды, море искрилось, а к тому времени, когда Сергеев просыпался, холод забивался в щели и дыры, на улице хозяйничало почти лето. Почти лето в начале ноября.

Под террасой с рассвета до заката пульсировала жизнь. Иногда разговорами двух женщин-соседок, чащенянченьем детей: «Поиграй, поиграй Туда не ходи Не суй это в рот!.. Писька вазелинная, ты опять описькалась, что ли?!»

Постепенно Сергеев запомнил имена женщин. Одну, молодую, звали Оля, хотя иногда к ней обращались «Оляна», и этот вариант Сергееву нравился на слух; вторую, на вид лет сорока, Дина.

Дина курила и голос имела хрипловатый, с бурлением; казалось, после каждого слова она может закашляться, и действительно периодически заходилась в мокротных приступах, от которых у Сергеева тоже начинало клокотать в горле и хотелось скорее спрятаться.

Но неприятней всего было то, что она перхала, будто огромная облезлая птица в ржавой клетке.

Олянаэто она в то его первое утро уговаривала дочку идти домой и пугала мрякойне курила, и, случалось, они с Диной уныло начинали переругиваться из-за дыма.

Мужей ни той, ни другой Сергеев до сих пор не видел. Понял так: мужья работают где-то далеко и даже не на каждые выходные приезжают домой.

Алина, соседка Сергеева по этажу, большую часть дня проводила на террасе. Не выходила покуритьхотя иногда в ее пальцах торчала тонкая сигаретка,  а именно проводила. Стояла, держась за перила и смотрела вдаль или сидела в складном кресле и читала в смартфоне.

Изредка она выводила из квартиры полную рыхлую женщинутёть Наташувсегда в каких-то кофтах, платках. Лицо у женщины было нестарое, а вот глаза В них застыло болезненное изумление. Словно женщина услышала нечто неожиданно-оскорбительное, изумилась, и это изумление ее не отпускает.

Она занимала кресло, превращалась в нем в ком одежды и проводила так, неподвижно, по нескольку часов.

В следующей за тёть-Наташиной и Алининой квартире жили муж и жена с девочкой лет четырех. Девочка не играла с детьми снизу; женщина здоровалась с Сергеевым, а мужчина, тяжелый, как таких называли на родине Сергеевакомлистый, даже не кивал.

Кто обитал в крайней квартире на первом этаже, Сергеев не знал, но наверняка это им принадлежала «ауди» с номером соседней страны.

* * *

Главное, что пока не давало ему завертеться в центрифуге ежедневностиа завертеться, он знал по опыту, можно и ничего не делаябыло море. Вернее, широкое и глубокое, до горизонта, пространство в трех сотнях метров от дома.

Пространство каждый раз было новымменялось от перекура к перекуру. Не замечать этого Сергеев не могвыходишь и сразу в глаза бросается, что оно теперь другое, и поневоле засматриваешься, забывая даже, зачем вышел

Сергеев не очень разбирался в оттенках цветов, не знал, как их называть. Да в обычной городской жизни такой потребности особо не возникало. Здесь же, при взгляде на море, сами собой начинали биться в голове вопросы: «Лазурь? Бирюза? Капри? Этот циан?»

Случалось, море исчезало. Нет, оно, конечно, было на своем месте, но глаза его не виделитам, впереди, оказывалась пустота.

Именнопустота.

Вот дорога, вот полоска степи, а дальше серовато- белое ничто. Ни воды, ни горизонта, ни облаков Может, это был туман, может, что-то еще; местные наверняка как-нибудь такое состояние называли. У них должны быть специальные слова. Надо узнать

Красиво было, когда здесь, на суше, светило солнце, превращая осеннюю серость и желтизну в золото, небовысокое и голубое, без единого прожилка белёсости, а над морем, но не у берега, а там, далеко, ближе к горизонту, стояли тучи. Не просто тучи, а стена из туч, почти черных, плотных.

Да, и красиво, и страшно. И представлялся шторм, буря, мечущийся средь валов кораблик, людей, которые своими слабыми силами стараются удержать его на плаву, спасти от гибели, довести до золотистой суши. Кораблик обязательно с мачтами, как при Колумбе.

Но парусников Сергеев не замечал, яхт тоже не было, зато почти постоянно наблюдал корабли боевые. Один, два, а то и три стояли неподвижно, словно звенья цепи, прикрывающей берег.

Чуть ли не каждый день над поселком проносились самолеты. Не всегда он успевал их заметитьнеожиданно, из тишины, возникал свистящий вой, и пока Сергеев поднимал голову, начинал искать источник, вой менялся на продирающее уши шипение, секундное, острое, и снова становился воем и исчезал.

 Сверхзвуковой,  оправдывал свою медлительность Сергеев.

Зато вертолеты давали собой полюбоваться. Полюбоваться и потревожиться Часто они возникали будто из самого морявот горизонт чист, спокоен, море поблескивает, корабль стоит, как островок или, точнее, камень; тихо, если, конечно, собака Умка не полаивает с тоски, соседи вяло не переругиваются, машины не ездят. Да, часто бывает абсолютная, непривычная после Москвы, тишина. И тут, сначала еле уловимоечик, чик, чик, чик. Даже не обращаешь внимания. Кузнечик, сверчок какой-нибудь в сарае за забором. Мягко, нейтрально, безопасно стрекочет. Пускай стрекочет.

Но стрекот становится жестче, вот от него начинает свербеть в мозгу. Откуда он? Что?

Баци над полоской степи, почти перед тобойвозникают два существа. В первый момент кажется, что это действительно нечто живое. Огромные стрекозы, или саранча, или серые шершни. Винты рубят воздух, а короткие крылья по бокамто ли с подвешенными пулеметами, то ли с ракетаминапоминают растопыренные, готовые схватить добычу лапки; турбины по бокам от кабины так похожи на выпученные глаза, острый носодин в один клюв вороны.

И смотришь, зачарованный, оторопевший, как они приближаются. Любуешься и ужасаешься этой мощи созданных человеком стальных полуптиц-полунасекомых. Может, и не стальных, но крепкихне прихлопнуть огромной газетой, их клевок разорвет тебя на клочки, винты превратят в фарш и разбросают на километр.

* * *

Каждый вечер Сергеев обещал себе завтра пойти к морю. Встать с кровати, помахать руками, поприседать, ополоснуться под душем, позавтракатьи пойти.

Вставал, делал подобие зарядки, а дальше как-то размякал. Для душа часто бывало прохладно, есть еще не хотелось. Варил кофе, выходил с кружкой на террасу. Смотрел на море отсюда. Пока, наверное, этого было достаточно