Степанова Саша - Другое настоящее стр 2.

 На второй, на второй поднимайся!

С каждым шагом густо исписанные стены сообщают мне все больше тайн здешних обитателей в подробностях, которых я знать не хочу.

За дерматиновой дверью нас встречает дымчатая кошка. Она обмахивает хвостом дверной косяк и важно удаляется, а я пытаюсь осознать, что вот он, мой новый домтемный, размером с кроличью нору, с запахом жилья, въевшимся в стены. С запахом всего чужого.

Пока я разуваюсь, тетя Поля стоит у двери со связкой ключей в руках. Мне кажется, она за что-то на меня сердита.

 Твоя комнатапо коридору налево.

Как раз туда только что прошмыгнула кошка. Я проследила за ней взглядом.

 Вон, Манька дорогу показывает,  добавляет тетя чуть мягче и кивает на трюмо. Оттуда, прикрепленный к зеркалу липучкой, улыбается дурацкий игрушечный шут.  Я тебе проездной купила и заказала дубликат ключей. У меня сегодня сутки, на ужин разогрей пельмени и бутерброды сделай. Поняла?

 Поняла,  говорю я захлопнувшейся двери.

Здесь непривычно тихо, дома никогда не бывало такой тишины. Вот пролетает вдалеке очередной невидимый поезд. Каблуки по лестнице. Жужжание холодильника.

Я осторожно иду туда, где скрылась пушистая Манька, и смотрю на нее, лежащую поверх покрывала,  только бы не видеть выцветших обоев со следами содранных плакатов, чужих учебников на полке, продавленного компьютерного кресла Эта комната напоминает фотокарточку из «Инстаграма» с кое-как накинутыми фильтрамитакая же выцветшая.

Впрочем, здесь есть все необходимое, пусть и не слишком новое. Рано или поздно я привыкну. Разве что под кровать лучше не заглядывать. Красно-синий спортивный мат возле шведской стенки тоже внушает опасения. Да и ковернепохоже, чтобы тетушка фанатично под ним пылесосила. Куда еще я спрятала бы порнографические журналы, если бы была моим двоюродным братом Димкой?

Как же так, Март?

Твое имя думается здесь столь же дико, как если б я пришла на постановку провинциального театра и вдруг увидела Авдеева и Ревенко обезумевшими часами, что о прошлом поют поневоле. Никогда больше их не увижу.

В кухне пахнет застарелым табаком и кофе. Под салфеткойдва сваренных яйца. Чайник еще горячий. Есть совсем не хочется, но вроде бы зачем-то нужно, поэтому я подставляю руки под тонкую струйку чуть теплой воды из-под крана, вытираю их вафельным полотенцем и сажусь на краешек стула.

Кусочки скорлупы покалывают мне пальцы.

Мы тогда ехали в метро, точно, в метро, у тебя были кошачьи ушина ободке, конечно, но в твоих отросших волосах ободка видно не было, и поэтому казалось, что уши растут сами по себе, впридачу к твоим собственным,  а на носу почему-то пластырь, прямо на переносице, я тогда так и не спросила, что у тебя с лицом, потому что на нас смотрели абсолютно все. На твои уши, на мою юбку. Да, я держала руками юбкуту, черную, из фатина,  чтобы ветер из открытых окон вагона не натянул ее мне на голову, а ты говорил, что ветер создают поезда. Они выталкивают воздух из тоннеля, как выталкивает лекарство поршень шприца. Можно сделать первый вагон обтекаемым, сказала я. Тогда бы мы задохнулись, ответил ты. Искусственная вентиляция. Поезда гонят воздух, чтобы мы могли дышать.

Мы вышли, чтобы перейти на другую ветку, а там была эта девочка,  она сидела на коленях, поддерживала одной рукой огромный живот, а другую лодочкой протягивала перед собой.

Март, помнишь, что ты сделал?

Остановился, начал рыться в рюкзаке. Я подумала, что ты ищешь мелочь, а ты достал новую сигаретную пачку, снял с нее пленку, выдернул из-под крышки фольгу и сунул этот мусор ей в ладонь. И я ничего не сказала, ничего не сделала. Я боялась оглянуться, только потом уже думала, что должна была как-то Должна была. Как-то.

Слушай

Я запрокидываю голову быстрее, чем успевают вытечь слезы. Хватит говорить с ним. Немедленно перестань с ним говорить!

Из-под очистков скорлупы выглядывает полустертый Микки-маус. Димкина тарелка была, наверное. А теперь он в армии, и я занимаю его комнату, его кровать, его стол. Слушай

Хватит.

После электрички я чувствую себя невыносимонас разделяет апрель, но людей с таким именем очень мало, значит, это не считаетсягрязной, однако на душ совсем не остается времениспасибо, теперь мне не так обидно, что родители назвали меня как предмет одеждыпоэтому я мою и убираю посуду, нахожу в рюкзаке наушники, вешаю их на шею и сноваМартин и Майя, Март и Майка, Мартик и Майечка, сладкая парочканадеваю куртку. Тонкая серебристая ткань приятно хрустит под пальцами: «Красивая вещица для моей Майки».  «Но ведь сегодня не праздник!»  «Ну и что?»

Пожалуйста, перестань.

С наушниками я не расстаюсь. Музыка помогает тебя не слышать.

Пересчитав ступени, я выхожу во двор и в одиночку отматываю обратно наш с тетей Полей недавний маршрут: пятиэтажки, ЛЭП, продуктовый, «смешарики», остановка. Я выбираю «Иордан», прибавляю громкость на максимум и слушаю голос Саши Соколовой, которой уже нет, привет из города, которого никогда не будет. Мне пока еще странно, что моя музыка может звучать где-то, кроме дома. Но вот я, вот она, а вокругне дом. Я будто гостила у кого-то в незнакомом районе и сейчас сяду в автобус до метро. Но метро здесь нет, и даже автобусы другие. Кажется, мы с ними ровесники.

Когда я захожу в пустой салон, начинается дождь. Я сажусь возле окна и протираю в запотевшем стекле кружок размером с ладонь. Автобус трогается, и тащится по лужам, и тащит меня в себе. На следующей остановке ко мне присоединяются мальчик с собакой и женщина в черном дождевике. Она садится напротив и стряхивает капли с зонта. Брызги летят мне на джинсы, но ни я, ни она не придаем этому значения.

 Дождь,  говорит она.  Слава Богу. Хорошо-то как, дочка!

Хорошо-то как, мама.

* * *

Когда мне сказали, я не поверила. И сказали-то странномежду прочим, будто забавную шутку, не имеющую отношения к моей маме, тихой моей, застенчивой маме: «У вас дома что, есть нечего?» После гибели отца мы и правда стали жить хуже, однако у нас была своя, не съемная квартира, мама нашла работу, она уходила утром и возвращалась вечеромзамерзшая, но веселая, всегда веселая, и я не беспокоилась: значит, все хорошо. Деньги вот-вот появятся. Еда у нас была, честномакароны, картошка, сосиски. И овощи были тоже. Вот поэтому я и не повериламожет, перепутали? Мало ли похожих людей? Я давно уже не ходила в торговые центры и в фудкортах не питалась. В тот раз меня привели туда за руку. Почему-то этому человеку было очень важно доказать мне свою правоту.

 Там она, видишь? Всегда в это время приходит.

Я видела и понимала про времяобед.

Мама сидела за пустым столиком. Поникшая, маленькая, она, казалось, не замечала ничего вокруг и смотрела только на свои обветренные руки. Мне захотелось подойти, поцеловать ее в родную макушку, взять за плечи и увести, но я этого не сделала, как когда-то не помешала Марту поиздеваться над нищей девушкой. Вместо этого я попыталась уйти самадернулась, давая своему провожатому понять, что не увидела ничего особенного, и тут стайка школьников, расправившись с картошкой и бургерами, сорвалась с места. Мама встала и бочком, не поднимая головы, пересела за освободившийся столик. Она разворошила кучу коробок, достала из одной огрызок булки, из второйнедоеденный наггетс, и поспешно, жадно, голодно затолкала все это в рот. Я отвернулась, чтобы не видеть плохо скрытого блаженства на ее лице, чтобы вообще не видеть ее лица, ее красного платья с кружевными рукаваминадела все лучшее сразупод дутой жилеткой, одновременно трогательной и нелепой.

Наконец она встала. Огляделась затравленно, но взгляд ее был направлен в себянас она не увидела, хоть и посмотрела почти в упор. Мы спустились на траволаторе: она впереди, янеумелым преследователемсзади; на подземной парковке она свернула за угол, и я не посмела догонятьтак и осталась смотреть в стену возле утыканной окурками урны, не понимая, что мы здесь делаемя и тем более она, жена героически погибшего спасателя МЧС, дочь офицера военно-воздушных сил, моя мама, сорок лет, домохозяйка, образование незаконченное высшее, глаза и руки, пирог с яблоками, картины крестиком по схемам, исторические романы на тумбочке у кровати. Моя мама.