Смотри: «Се человек!» Отвратительное создание. С каждым новым ударом я чувствовал это сильнее и сильнее.
Боль, страх, ненависть, голодвот, что движет нами. И от этого никуда не уйти. Тьма имеет все шансы. Кто я такой, чтобы остановить это? Людей не переделаешь. Бог или кто-то Там допустил ошибку в самом началу. Не из того теста нас сделали. Не из того Тесто. Я чувствовал себя тестом, куском теста.
«Се человек!» Мне отчаянно расхотелось жить. За эти двое суток я познал человека.
«Господи, как хорошо, что Агван избежал этого! Старики позаботятся о нем. У него все будет хорошо». Эта мысльединственная, что доставляла мне теперь радость. Незаметно для самого себя я даже начал улыбаться, кривя полный крови рот. Впрочем, это только распаляло моих палачей. «Смешно тебе,!»кричали они, следовал очередной удар, и их голос терялся в безмолвной пустоте.
Временами я видел себя откуда-то сверху. Как будто бы скользил под потолком.
Избиение продолжалось, потом заканчивалось и спустя какое-то время начиналось заново. Меня билив голову, в грудь, в живот, в пах. Мне выворачивали руки, тянули за волосы, выгибали хребет. Я терял сознание, потом снова приходил в него, чтобы через мгновение вновь потерять. И везде, в каждом уголке Вселенной, куда уносило меня мое забытье, я слышал тяжелое дыхание Тьмы. И не Лама теперь, а сама Тьма говорила мне: «Ты опоздал!»
У ты, какой стал! воскликнул майор, говоривший со мной этим утром. Красавец! Глаз не видно, нос набок, губы разбиты! Хорош! Ма-лад-ца! Ну что, хочешь жить?
Я отрицательно покачал головой.
Да ладно тебе! майор недоверчиво глянул в мою сторону. Смотри, что я тебе принес.
Он достал из желтого пакета и вывалил передо мной кипу фотографий. Сквозь едва открывавшиеся глазные щели я увидел фотографии из того чеченского дела. Трупы.
А вот это заявление родственников убитых, подписанное сегодняшним числом. Они обращаются в Генпрокуратуру, он помахал перед моим лицом факсом.
Я плюнул кровью. Она растеклась по белой бумаге.
Да, видать, с тобой сегодня не о чем больше разговаривать, рассудил майор. Ничего, завтра продолжим.
Дверь захлопнулась, и я облегченно вздохнулнастолько, насколько позволяли ноющие с обеих сторон ребра. «Сейчас я немножко приду в себя и повешусь на оконной решетке, на проводе от лампы», эта мысль по-настоящему обрадовала меня. Я отключился.
Дрожь пробегала у меня по телу, когда я слушал этот рассказ. Данила странно улыбался и смотрел в ночь. Ветер за окном гнул деревья, слышались раскаты грома. В доме напротив не горело ни одного окна. И только люминесцентные лампы лестничных клеток рисовали во мраке над парадными столбы слабого света.
Когда я очнулся, то сна-чала решил, что сам собою умер. Надо мной сидел Агван. Он тихо шептал какие-то молитвы, перебирал найденные мною когда-то четки и водил вдоль всего моего тела пучком сухой травы.
Агван, промычал я, что ты здесь делаешь?! А ну, уходи немедленно!
В ответ на эту глупость мальчик улыбнулся, и его слезинка упала на мое лицо. Жестом он приказал мне сохранять молчание и закрыть глаза. Я повиновался, решив, что грежу.
Сквозь закрытые глаза я видел огонь, всполохи окружавшего меня огня. Пламя лизало мое тело, не обжигая, не причиняя боли, не оставляя следов.
Все, вставай! услышал я голос маленького монаха.
Глаза мои сами собой открылись, и я почти с легкостью встал с пола.
Агван мне это снится? спросил я.
Нет, не снится. Быстрей, у нас мало времени, командовал маленький монах, вынимая из окна решетку.
Как ты сюда попал?!
Вот! он показал мне выломанную решетку.
Ничего себе!
Данила, пожалуйста! Давай! он протянул мне веревку, которая спускалась через окно с крыши здания.
Ну ты даешь! не веря происходящему, я подтянулся на веревке, пролез в окно и стал карабкаться вверх.
Агван последовал за мной. Мы прошли по крыше вдоль всего здания и использовали ту же веревку, чтобы спуститься вниз. Но тут нас заметиликто-то внутри здания закричал и побежал к выходу. Агван был там первым. Когда дверь с грохотом отворилась, он сделал невинное лицо, протянул руку и легким движением положил охранника на землю. Мы отволокли тело в сторону. На мой удивленный взгляд Агван ответил:
Ничего. Через пару часов он придет в себя. И мы побежали.
Мое тело болело и ныло, но это почти не сковывало движения. Заговоры маленького монаха сделали свое дело. Впрочем, даже если бы оно и не двигалось, теперь бы я всё равно заставил себя найти загадочного схимника. Единственным моим желанием в эту минуту было желание выполнить свое предназначение. А уж поздно или не поздно, опоздал я или нетэто меня больше не интересовало. Всегда есть выбор. Мне он стал понятен. На дороге, ведущей из городка, Агван остановил машину и попросил водителя нас подвезти. Хозяин машиныкрепкий сибирский мужик лет шестидесятине отказался:
Залезайте! Не куковать же вам тут всю ночь!
Мы устроились на заднем сидении автомобиля И я чувствовал, как счастье распирает меня изнутри. Случилось невозможное, то, о чем я еще пару часов назад не мог и мечтать! А главноецель моего путешествия уже близко. Пару сотен километров на этой колымаге, и мы на месте!
Кто это вас так? поинтересовался водитель.
Правду сказать или выдумать чего? спросил я. Выйдет заковыристо.
Говори как есть. Мы, брат, на свободной земле живем тут каторга, там ссылка, он говорил весело, показывая рукой то направо, то налево от дороги. Тут и староверы жили, и декабристы, и коммуняки сюда ссылали, кого не жалко.
Попользовать меня хотели, дядя. Дети железного Феликса, слыхал про таких?
А чего ж не слыхать, слыхал! Сам тутиз раскулаченных. Мамка в лагере меня родила, под Иркутском, мужик мотнул головой, показывая куда-то назад.
Вот и сейчас раскулачивают, сухо резюмировал я. Переделом собственности это дело у них называется
Э-эх, сукины дети! Все Сибирь делят! Но слабы они, нет у них силушки нашу землю заграбастать! Мы здесь люди свободные!
Дядя, дядя Эти возьмут.
Я замолчал, а дядька еще долго рассказывал о своей жизни. Как деда его раскулачивали под Оренбургом, как родителей посадили. Как отец его погиб на фронте по решению трибунала НКВД. Как мать заболела в лагере туберкулезом и умерла, а он мыкался по детдомам и интернатам. Потом дядька замолчал и стал напевать какую-то заунывную песню на неизвестном мне языке.
Что это, Агван? моему взору открылась удивительная картина.
Агван не ответил, он крепко спал у меня на плече, уткнувшись в него своей смуглой, бритой головой.
Не знаешь? ко мне обернулся довольный водитель. Это, брат, озеро Байкал!
В лучах рассветного солнца, в розовой утренней дымке облаков словно бы на ладони лежало передо мной величественное озеро. С двух сторон его обступили высокие сопки, покрытые многовековым лесом. Огромные валуны лежали на песчаном берегу, словно бы диковинные морские звери. Мне хотелось кричать от счастья. Выскочить из машины и с сумасшедшим улюлюканьем бежать к берегу.
Вдруг Агван проснулся. Он выглядел встревоженным. Еще никогда я не видел его таким.
Началось, тихо прошептал маленький монах.
Что с тобой?! Что началось, Агван?! его испуг мгновенно передался и мне.
Послушай меня, Данила, мальчик обратился ко мне с серьезностью, на которую обычный ребенок просто не способен. Это очень важно. Что бы дальше ни происходило, что бы ни случилось, пожалуйста, обещай мне: ты пойдешь дальше, ты дойдешь до того места, которое укажут тебе знаки, ты найдешь Схимника и сделаешь то, что он тебе скажет.
Агван, конечно! Пожалуйста, только не тревожься так. Я все это сделаю. Мы вместе с тобой это сделаем! Правда, я теперь не отступлюсь. Ни за что! Верь мне, Агван! сердце мое заколотилось, я хотел успокоить малыша, сделать все, чтобы ой не тревожился и не переживал ни о чем.
За это время Агван стал мне родным братом. Вообще-то я не сентиментален, особенно после войны. Но этот мальчик вызывал во мне всю силу возможных положительных чувствот нежности до восхищения. И даже если бы у меня не было никаких причин идти куда-либо, и только он попросил, я, не задумываясь, сделал бы это. Чего бы это мне ни стоило.