Всего за 149 руб. Купить полную версию
Да, мать, придется, сказал папа каким-то упавшим голосом.
А дети? тоже упавшим голосом спросила его мама.
Обойдутся, неуверенно ответил папа.
Они так тебя любят.
Ничего. Разлюбят на время. Потом поймут.
Почему-то мне все это не понравилось. И тетя Зина что-то часто стала заходить к маме со своими сырыми или горелыми пирожками. И они долго сидели на кухне и вполголоса пили чай. Подслушать их не удавалось. Даже Алешке. Это мама у нас такая наивная, а тетя Зина всегда плотно прикрывала дверь, а иногда даже придавливала ее своим добротным туловищем.
Не так уж, наверное, важно, о чем шептались мама и тетя Зина, но вот если бы мы не пропустили очень важный разговор мамы и папы, потом все могло произойти совсем по-другому. Не так трудно, но более опасно. Этот разговор сохранился у Алешки. Он списал его с папиного диктофона. Диктофон у папы классный. Он маленький, не больше зажигалки, очень чувствительный пишет хоть со ста метров, а главное, включается сам при звуке человеческого голоса.
Время уже прошло, многое миновало, и я расскажу об этом неподслушанном разговоре, чтобы вам хоть что-то стало понятно. Может, вы окажетесь сообразительней меня. Впрочем, как сказал бы Алешка, это нетрудно
Глава IIВремя остановилось?
В тот решающий день мама и папа сидели на кухне.
Вот, мать, послушай. И папа положил на стол свой знаменитый диктофон. И тебе станет ясно, что другого выхода у нас нет. Он включил диктофон. Это мне Иван Трофимыч переписал со своей записи.
Иван Трофимович это генерал, папин начальник, они уже сто лет вместе служат и дружат. А у генерала в кабинете на нескольких телефонах автоматы такие стоят включаются, если нужно записать разговор. От этого иногда очень большая польза получалась, много анонимных звонков удавалось установить и кого надо найти и наказать.
И вот что там было, на этой записи.
«Неизвестный:
Товарищ генерал, нам ваш полковник Оболенский хорошо знаком. Он наш враг. Беспощадный, отважный и очень опытный офицер
Личные и профессиональные качества полковника Оболенского, резко оборвал его генерал, мне известны лучше, чем вам.
Неизвестный:
Тем более. Со всеми своими качествами он стал у нас на пути. Его разрушительное следствие поставило под удар несколько значительных организаций, но самое главное очень высоких государственных лиц
Тем хуже для них. Незачем высоким лицам связываться со всякой шпаной и оказывать ей взаимовыгодное покровительство.
Ну им виднее, с кем связываться. Но речь не о том. Мы могли бы предложить Оболенскому деньги. Даже очень большие деньги. Но как нам известно он «мзду не берет». Мы могли бы физически устранить его, но эта акция, пожалуй, ничего бы не дала
Так что вам надо? Иван Трофимович терял терпение из-за наглости незнакомца.
У нас есть предложение. Точнее совет. Вы должны, товарищ генерал, позаботиться о своем офицере, но главным образом о его семье.
Вы угрожаете?..
Мы предлагаем. Ваша прямая обязанность, ваш долг обеспечить безопасность жене и детям Оболенского. Поверьте, мы не сторонники подобных акций, мы действуем цивилизованными методами, но что поделаешь у бизнеса свои законы. И они посильнее законов государства.
Ваше предложение несколько запоздало, сухо ответил генерал. Вчера я подписал приказ об отстранении полковника Оболенского от расследования с последующим увольнением со службы.
Было долгое молчание. Как будто растерянное.
И на каком основании?
Вот это вас уже никак не касается. Это совершенно внутреннее дело Министерства внутренних дел».
Так красиво ответил Иван Трофимович и положил трубку.
Установить, кто ему звонил и откуда, не удалось. У современных жуликов большие технические возможности.
И что будет? спросила мама. И за что тебя уволили?
В свое время узнаешь.
Мы с Алешкой тоже об этом узнали в свое время. К сожалению, не сразу.
Дома у нас началась какая-то странная жизнь. Все время какие-то секреты, шепотки, недомолвки. У нас так никогда не было, никаких секретов друг от друга. Даже Алешка не всякий раз вымарывал в дневнике записи о «плохом поведении в классе и в рекреации». Впрочем, он их не столько вымарывал, сколько исправлял. Закрашивал мазилкой «вредную» запись, сделанную Любашей, и поверх нее писал другую. Лешка, я говорил, здорово рисует. И поэтому, наверное, здорово может скопировать любой почерк. Правда, «правильнописание» у него хромает больше, чем у Винни-Пуха. Однажды мама прочитала вот такую запись: «Расказзал на уроки пра варону и лисицию. Атлична!» и задумчиво сказала:
Что такое случилось с Любовь Сергеевной? Может, заболела?
Да, сказал Алешка, забирая дневник. Она чихает, и у нее рука от этого дрожит.
Чеххает и дражжит, вздохнула мама.
Обошлось без угла и «подзатылка».
Как-то все это странно. Как-то тревожно.
Через несколько дней папа опять собрался в командировку. На этот раз надолго, как он сказал, почему-то глядя в сторону.
В прихожей, куда мы все вывалились проводить его, он не пошутил, как обычно, только обнял маму и кивнул в нашу сторону:
Ты им все правильно объяснишь, да?
Мама как-то странно взглянула на нас и стала поправлять свои красивые волосы вздрагивающей рукой:
Не беспокойся, Сережа. Они все поймут, они не дурачки.
И папа ответил тоже странно:
Вот это меня и тревожит. Берегите маму, сказал он нам. Что бы она вам ни сказала, это все будет правильно. Но вы ей не верьте.
Опять странные слова
И с этими странными словами папа ушел. Вернее, уехал на той же красной машине с кожаным верхом.
И дом наш сразу опустел. И елки нет, и папа уехал. И мама ушла в ванную.
Плакать пошла, деловито сказал Алешка. Ты давай, Дим, ее слушайся.
А ты?
Как получится. Он сказал это так серьезно и сурово, что я даже насторожился и схватил его за ухо.
Пусти, спокойно сказал Алешка, мама идет.
Неужели он опять что-то узнал раньше меня, что-то очень важное?
Мама вышла из ванной спокойная и с накрашенными ресницами. Мы втроем пошли в нашу комнату и уселись на Алешкину тахту.
А все-таки пусто без елки, ровным голосом сказала мама. Будто хотела сказать, что пусто без папы.
Зато, сказал Алешка, она теперь в родной среде. В снегу по колено.
Мама притянула его к себе и по привычке попыталась пригладить его хохолок на макушке. То восклицательный, то вопросительный, то возмущенный. Но никогда растерянный.
А чего это ты часы здесь повесил? спросила его мама. Почему не убрали?
Пусть побудут с нами, сказал Алешка. Папа когда вернется?
Не знаю. Часов в десять, машинально ответила мама.
Алешка снял часы со стенки и перевел стрелки на без пяти десять:
Будем ждать.
Вот так в нашей семье начался новый отсчет времени
Сумрачно как-то. Тревожно. Что-то мне не по себе. Что-то как-то не так. И дело, я это чувствую, вовсе не в папиной командировке. Он и раньше, бывало, уезжал надолго. Правда, в этот раз он уехал как-то странно. Мне даже показалось тогда, в прихожей, что у него какие-то виноватые глаза. Но что-то еще не дает покоя. Вроде мелкой занозы. Так-то ее не чувствуешь, а как заденешь сразу колко царапнет. И тетя Зина каждый вечер с мамой на кухне шепчется. А тут еще Ирка Орлова пристала:
Димон, расскажи мне про Базарова, сочинение скоро. Он плохой или хороший?
Когда как.
Эту Ирку я раньше не замечал. Да и как ее заметишь, у нее столько дел. Ходит на музыку, на прыжки в воду, на спортивные танцы, в консерваторию, на выставки, балетом занимается. Только и мелькает, как галка за окном. А Димон ей про Базарова расскажи.
А сама что, учебник потеряла?
Да мне некогда.
Ну да, тут мне вспомнился стишок из далекого детства: «Драмкружок, кружок по фото, а мне еще и петь охота».
Ирка, видно, этот стишок не знала, потому что с удивлением посмотрела на меня. И тут я увидел, какие у нее пушистые и длинные ресницы. Как у нашей мамы.
Ладно, неожиданно для себя сказал я. Напишу тебе сочинение.