Мутный сумрак тоже отступил, окутав меня фиолетовым коконом: я мог смотреть, хоть ничего и не видел; мог размышлять о том, что случилось, хотя и не понимал, что именно; мог двигаться и дышать, но только в пределах кокона. Малейшее вторжение в его фиолетовый сумрак действовало как удар электротока.
Как долго это продолжалось, не знаю, не смотрел на часы. Но кокон вдруг раздвинулся, и я увидел стены палатки и спящих товарищей все в той же тусклой, но уже не фиолетовой сумеречности. Что-то подтолкнуло меня, заставив выбраться из мешка, схватить кинокамеру и выбежать наружу. Шел снег, небо затянуло клубящейся пеной кучевых облаков, и только где-то в зените мелькнуло знакомое розовое пятно. Мелькнуло и скрылось. Но, может быть, мне все это только почудилось.
Когда я вернулся, Толька, зевая во весь рот, сидел на санках, а Зернов медленно вылезал из своего мешка. Он мельком взглянул на меня, на кинокамеру и, по обыкновению, ничего не сказал. А Дьячук прокричал сквозь зевоту:
- Какой странный сон я только что видел, товарищи! Будто сплю и не сплю. Спать хочется, а не засыпаю. Лежу в забытьи и ничего не вижу - ни палатки, ни вас. И словно навалилось на меня что-то клейкое, густое и плотное, как желе. Ни теплое, ни холодное - неощутимое. И наполнило меня всего, а я словно растворился. Как в состоянии невесомости, то ли плыву, то ли повис. И не вижу себя, не ощущаю. Я есть, и меня нет. Смешно, правда?
- Любопытно, - сказал Зернов и отвернулся.
- А вы ничего не видели? - спросил я.
- А вы?
- Сейчас ничего, а в кабине, перед тем как очнулся, то же, что и Дьячук. Невесомость, неощутимость, ни сон, ни явь.
- Загадочки, - процедил сквозь зубы Зернов. - Кого же вы привели, Анохин?
Я обернулся. Откинув брезентовую дверь, в палатку, очевидно, вслед за мной протиснулся здоровенный парень в шапке с высоким искусственным мехом и нейлоновой куртке на таком же меху, стянутой "молнией". Он был высок, широкоплеч и небрит и казался жестоко напуганным. Что могло напугать этого атлета, даже трудно было представить.
- Кто-нибудь здесь говорит по-английски? - спросил он, как-то особенно жуя и растягивая слова.
Ни у одного из моих учителей не было такого произношения. "Южанин, подумал я. - Алабама или Теннесси".
Лучше всех у нас говорил по-английски Зернов. Он и ответил:
- Кто вы и что вам угодно?
- Дональд Мартин! - прокричал парень. - Летчик из Мак-Мердо. У вас есть что-нибудь выпить? Только покрепче. - Он провел ребром ладони по горлу. Крайне необходимо...
- Дайте ему спирту, Анохин, - сказал Зернов.
Я налил стакан из канистры со спиртом и подал парню; при всей его небритости он был, вероятно, не старше меня. Выпил он залпом весь стакан, задохнулся, горло перехватило, глаза налились кровью.
- Спасибо, сэр. - Он наконец отдышался и перестал дрожать. - У меня была вынужденная посадка, сэр.
- Бросьте "сэра", - сказал Зернов, - я вам не начальник. Меня зовут Зернов. Зер-нов, - повторил он по слогам. - Где вы сели?
- Недалеко. Почти рядом.
- Благополучно?
- Нет горючего. И с рацией что-то.
- Тогда оставайтесь. Поможете нам перебазироваться на снегоход. Зернов запнулся, подыскивая подходящее английское наименование, и, видя, что американец его все же не понимает, пояснил: - Ну, что-то вроде автобуса на гусеницах. Место найдется. И рация есть.
Американец все еще медлил, словно не решаясь что-то сказать, потом вытянулся и по-военному отчеканил:
- Прошу арестовать меня, сэр. Я совершил преступление.
Мы переглянулись с Зерновым: вероятно, нам обоим пришла в голову мысль о Вано.
- Какое? - насторожился Зернов.
- Я, кажется, убил человека.
6.