Первый удар стволом пистолета пришелся в висок. Когда Горгель упал, Фалько три раза, спокойно и размеренно, пнул его в голову, и тот наконец перестал шевелиться. Кровь текла у него из носа и из уха, полуоткрытые глаза остекленели.
Клоун, процедил Фалько.
И ударил еще разчтобы уж точно не осталось ни одного целого зуба. Потом наклонился к лежащему узнать, дышит ли он. Дышит. И это хорошо, подумал Фалько. Дыши. Хотелось бы посмотреть, в каком виде будешь ты ходить по Севилье, прежде чем вернуться на фронт. Когда сможешь вернуться, разумеется. С рожей, расписанной, как географическая карта. И послушать, что скажут твои друзья. И твоя благоверная, когда увидит тебя.
Он подхватил Горгеля под мышки и оттащил подальше от машины. Развязал и сдернул у него с шеи галстук и с ним в руке вернулся к «бентли», отвинтил крышку бензобака, сунул туда галстук, оставив конец снаружи, и поджег.
Потом сел за руль второго автомобиля и, прежде чем развернуться и тронуться в обратный путь, в Севилью, бросил прощальный взгляд на три неподвижных тела.
Последнее, что отразилось в зеркале заднего вида, был запылавший как факел «бентли». И удалявшееся красноватое свечение накрыло лицо Фалько, словно маской, сквозь прорези которой смотрели серые жесткие глаза.
Голова болит, мрачно отметил он. И рука. Хотелось только поскорее добраться до отеля, обложить руку льдом, а потом принять горячую ванну и выпить коньяку с двумя таблетками кофе-аспирина.
4. Белый город
Фалько, сидя на балконе своего номера в отеле «Континенталь», созерцал панораму танжерского порта. Внизу ветер-левантинец развевал бурнусы мужчин, трепал подолы женских одеяний. Покачивались кроны пальм, а за ними и за зданием таможни, за бетонно-каменной громадой волнореза на темно-синей глади, тянувшейся до серой линии испанского побережья, посверкивали белизной пенные барашки. Стоявшие в бухте корабли, натягивая якорные цепи, смотрели носом к ветру.
Еще дня два задувать будет.
Эти слова с заметным каталанским выговором произнес стоявший за спиной Фалько тучный мужчина. По имени Антон Рексач, по легендеторговый агент. Весил он, должно быть, не меньше ста килограммов. Носил белый костюмочень измятый и несвежий. Казалось, что его светлые волосы приклеены к черепу и что таких студенистых, белесо-голубоватых глаз у людей не бывает. Он как-то по-особенному двигал руками, как будто они помогали ему сохранять равновесие при ходьбе, а правильней было бы сказатьпри перемещении в пространстве. Рядом на стуле лежала его видавшая виды соломенная шляпа.
Нашей затее это, полагаю, никак не помешает, отозвался Фалько.
Совершенно не помешает. «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес» ошвартованы у причала, команды сошли на берег. Рексач подошел к железным перилам, протянул Фалько маленький театральный бинокль и показал в сторону порта: Вон они, полюбопытствуйте.
Фалько взглянул через окуляры. У республиканского сухогруза корпус и надстройка были темные, а очень высокая трубачерная, без герба. Чуть поодаль, на краю причала, у последних кнехтов зловещим часовым застыл франкистский миноносец. Стальной пес сторожил свою жертву.
Наряд международной полиции глаз не спускает с судна, продолжал Рексач. Близко не подпускает никого, кроме членов экипажа.
На берегу столкновений не было?
Нет, насколько я знаю. Время от времени матросы оказываются в одних барах, кабаре и кафе. Разумеется, братания не происходит. Поглядывают враждебно, могут отпустить какую-нибудь шпильку Не более того. Могут, конечно, помянуть чью-нибудь мать. Это в порядке вещей. Но им даны строгие инструкции, а те и другиеребята дисциплинированные. Понимают, что к чему, и стараются вести себя прилично.
Фалько вернул ему бинокль.
Общая ситуация никак не изменилась за это время?
Никак. У нас и у них тут имеется по консулу. Республиканский беспрерывно хлопочет, нашблокирует все его усилия. Все застыло в мертвой точке. Самое большее, чего нам удалось добиться, им сейчас не разрешают грузить уголь.
И что произойдет, если все останется по-прежнему?
По истечении срока «Маунт-Касл» должен будет выйти в море, иначе его интернируют. А если выйдетнаш миноносец перехватит. В обоих случаях мы остаемся в выигрыше. Теоретически.
От чего же зависит окончательное решение?
От Контрольной комиссии. Международный статус Танжера гарантируют консулы Испании, Франции, Италии, Англии и другие. Комиссия следит за налоговым режимом, за юстицией и за полицией От местныхгубернатор, или по-здешнемумендуб, представляющий султана Марокко, и во всем слушающийся своего французского советника.
Больно уж мудрёно все Кто тут решает?
Франция и Англия, разумеется. Еще Италия, выступающая как наш союзник. Французы имеют большое влияние на международную жандармерию. В настоящее время официально они поддерживают красных, вкачавших сюда большие деньги Это я к тому, что враждебности со стороны властей ожидать не стоит, но даром ничего не получите.
А если платить, то в песетах?
Рексач взглянул на него предостерегающе. Поскреб скверно выбритые брылы, закрывавшие узел галстука.
У вас их чтомного?
Мало.
Тогда забудьте о них. Здесь сейчас объясняются франками. Из-за войны песетами этимитолько подтереться.
Ну, а как там наши? Я хочу сказать«те, что на нашей стороне»?
При слове «сторона» Рексач, словно охваченный законным недоумением, вздернул бровь. И оглядел Фалько с оценивающим любопытством. Явно пытаясь понять, куда его отнестик фанатикам или к наемникам. Вероятно, к окончательному выводу он не пришел и, скрывая замешательство, с чрезмерной медлительностью потащил из нагрудного кармана гаванскую сигару.
Мы крепнем все больше и больше, наконец выговорил он. Мы с каждым днем обретаем все больше влияния, хоть по-прежнему официально не существуем. Церковь, конечно, за нас: епископу Танжера осталось только спеть «Лицом к солнцу». И денег мы вкладываем меньше, чем красные, но зато прицельней и, стало быть, эффективней.
Не затрудняя себя приличиями, он отгрыз кончик сигары и выплюнул его через перила. Испанская колония, добавил он через минуту, расколота. Из шестидесяти тысяч жителей Танжера половинаевропейцы, а из нихчетырнадцать тысяч испанцев. К ним еще прибавились сейчас беженцы из Сеуты и Испанского Марокко. Испанцы облюбовали себе квартал Соко-Чико и ходят там в два кафе: сторонники Франков кафе «Сентраль», республиканцык «Фуэнтесу».
Серьезных конфликтов пока не случалось. Все это знают, и сейчас кое-как научились уживаться друг с другом. Кроме того, в изобилии шпионов, перебежчиков, доносчиков, торговцев оружием и наркотиками. Люди, пришедшие извне, и люди, купленные внутри. Он снова окинул Фалько испытующим взглядом. И это уже другой мир.
Наш.
Именно. Там шпионят даже чистильщики ботинок и шлюхи.
Они многозначительно переглянулись. Затем Рексач, по-прежнему покачивая руками, словно для баланса, отодвинулся в глубину номера, где не было ветра, чиркнул спичкой и раскурил сигару. Несколько секунд вдумчиво посасывал ее, оценивая вкус.
Фалько глядел туда, где между кронами пальм стояли у пирса два корабля.
Испанской почте доверять не стоит, посоветовал Рексач. Ее служащие верны Республике. Пользуйтесь лучше французской или английской Он словно припоминал что-то. Под каким именем предпочитаете работать здесь?
Под тем, какое записано в книге регистрации этого отеля и значится у меня в паспорте, Педро Рамос.
Ладно.
Фалько не сводил глаз с двух кораблей.
Что из себя представляет командир нашего миноносца? Мне бы надо с ним поговорить.
На борту?
Да нет, лучше на берегу. Незачем привлекать к себе внимание.
Рексач, устроившись в углу, выпустил облачко дыма.
ФамилияНавиа, званиекапитан второго ранга, производит впечатление человека понимающего, хотя тут вот какая примечательная штука: с тех пор как пришвартовались здесь, с «Маунт-Касл» не дезертировал ни один человек. А с нашего миноносца исчезли троедвое палубных матросов и кочегар. Тем не менее Навиа не запрещает команде увольнения на берег. Такой вот своеобразный господин.